Ларец

Чудинова Елена Петровна

Венедиктов, не выпуская из руки браслетика, сильно сжал другою Нелли за плечо. Прикосновение его перстов было таким ледяным даже через суконную ткань, что Нелли перестала смеяться.

– Подделка, – повторил Венедиктов.

– Отец родной, выследим, догоним, поправим ей-же-ей! – Панкратов все хватал ускользающую полу его атласного бледно-голубого камзола.

– Теперь уж и догонять ни к чему, с часу на час сами пожалуют. Кто ж таков этот жрец? Зачем суется мне поперек дороги? Надобно захватить его живьем, мне должно с ним говорить.

– Говори,

Хомутабал.

К восторгу своему, Нелли увидела в руках отца Модеста новехонькой пистолет с великолепною гравировкой по стволу. Надо признаться, впрочем, что восхитила ее отнюдь не гравировка. Катя, выглянувши из-за его спины, скорчила Нелли приветственную рожицу.

– Заряжен славным серебром, а я не промахиваюсь в монету на лету.

– В монету быть может, а в меня? – Венедиктов усмехнулся с видом человека, двинувшего шахматную фигурку для шаха. К ужасу Нелли, губы его прихотливо изогнулись словно бы для свиста.

– Первое – не зови никого, не к чему. Второе – я в тебя попаду.

– Тебе нельзя, жрец.

– Гиль. Ты ж не человек, а мне нельзя стрелять в человеков.

– Я живая душа, а ты блефуешь.

– Ты живое бездушие, и я выстрелю в тебя. А блефуешь ты, Хомутабал, поскольку знаешь, что от выстрела не умрешь, даже серебряная пуля угомонит тебя ненадолго, обычную же ты выплюнешь, словно ребенок – вишневую косточку.

Презабавная получается живая картина, вот только что она означает, мелькнуло в голове у Нелли. Венедиктов все еще вертел в перстах медную безделку, Пафнутий Пантелеймонов по-прежнему стоял на коленях, а сама Нелли сидела на полу среди разбросанных украшений.

Катя прошмыгнула в комнату, а за нею вошел Роскоф.

– Девица теперь затруднена царапаться, – произнес он и превесело улыбнулся, окинувши взглядом Нелли.

– Тож еще француз, Филипп, не можешь отличить девицу от старухи, – заявила Нелли. – Ей вить шестьдесят годов!

– Экая дура болтливая, – произнес Венедиктов с видимою досадой. Нелли увидала с полу, как носок его сапога двинулся к Панкратову. Наступивши тому на ногу, Венедиктов начал с силою на нее давить. Внимание, проступившее в крысиной мордочке Панкратова, словно бы тот к чему-то прислушивался, очень не понравилось Нелли.

– Отче… – позвала она отца Модеста, все еще державшего Венедиктова под неподвижным прицелом.

Но окаянный Пафнутий опередил Нелли: вскакивая, он на ходу цепко ухватил девочку под микитки и метнулся с нею вместе, видно сдуру, в самый дальний угол комнаты.

– Пусти, ты, крыса!

Нелли принялась со всех сил рваться и лягать Панкратова каблуками. Тот подпрыгивал, но хватки не разжимал.

– Немедля выпусти дитя, негодяй! – гневно крикнул Роскоф.

В то же мгновение Венедиктов сдвинул на столе бронзового сатира, и обитая гобеленом панель рядом с Панкратовым отодвинулась. Повеяло затхлой чернотою.

– Стойте все! – Венедиктов высоко поднял белую, безукоризненной формы руку. – Ты проиграл,

жрец! Мой слуга уволочет девчонку в такое место, где уж ее тебе наверное не достать. И стена за ним закроется прежде, чем вы успеете обогнуть сей обширный и неудобный стол. Изнутри там металлический засов. Покуда вы его выломаете, они уж будут далеко. Не сыщешь! Меня тебе в плен не взять, ты знаешь, что вам самим лишь бы унести ноги. Единственно, коли ты так хорошо стреляешь…

Нелли, продолжая пихаться и брыкаться, увидела, как побелело лицо отца Модеста. Аж губы посинели, словно он потерял всю кровь. Как… как Псойка. Но чего он так испугался?!

– Да стреляйте же, отче, в меня не попадете! – Нелли чувствовала, как Панкратов всем телом подался к лазу, право, точно крыса к норе.

– Да, слуга мой человек, – Венедиктов странно облизнул губы. – Но коли ты не убьешь его сейчас, девчонки тебе вовек больше не видать. Ну а убьешь, сам знаешь, не превращать тебе больше вино в кровь! Да не пробуй слегка ранить, знаю я твою повадку! Так он вить и раненый ускользнет с девчонкою, щель-то рядом!

Черные глаза отца Модеста горели на белом лице, словно оно превратилось в нецветной рисунок тушью. Дуло его пистолета потихоньку начало переползать с Венедиктова на Пафнутия.

– Тебе может еще повезти, – с расстановкою рассуждал Венедиктов, издеваясь. – Ну как человечишка выживет? Попробуй метнуть карту!

Дуло пистолета переместилось.

Нелли рванулась вновь, но тут прогремел выстрел.

Безграничное изумление в лице отца Модеста успела заметить Нелли, прежде чем рухнула на пол вместе со взвизгнувшим Панкратовым.

Зазвенели шпаги, в комнате шумели и топали, а Пафнутий, упавший сверху на Нелли, завывал, прижимая руки к груди. Противные брызги летели прямо в лицо, но Нелли понемногу выдиралась из-под придавившего ее раненого.

– А сие неплохо! – весело кричал где-то рядом Роскоф. – Давненько я не упражнялся с таким противником!

– Ой, лишенько, ой, насмерть поубивал! – причитал над ухом Панкратов. Поднявшись, Нелли увидела, что Роскоф бьется с кинувшимся на него

Венедиктовым, пытающемся прорваться к дверям. До чихоты пахло порохом. Позади отца Модеста стояла Катя, и пистолет в ее руках дымился.

– Пропустите его, Филипп! – крикнул священник. – Вы слабы после раны, а шпага Ваша его не сразит! Пусть уходит покуда, слышите?!

Роскоф повиновался с большой неохотою.

Венедиктов выскользнул в дверь. В комнатах остался только истекающий кровью Панкратов.

– Ой, лишеньки, беда-горюшко, – безостановочно бормотал он.

– Выживет, пожалуй, – с сожалением предположила Катя. – Больно уж жиловатый.

– Но вить он найдет какую подмогу либо оружие в доме! – воскликнул Роскоф, обращаясь к отцу Модесту.

– Пусть его находит, – отец Модест, ухвативши вычурный табурет на тонких ножках, забил его меж косяком и ручкою двери. – Веревка при Вас, Филипп?