Ларец
Шрифт:
– Не лучше ль воспользоваться ходом?
– Ты чего, барин, с дуба упал, он, может, в двух верстах от лошадей! – гневно воскликнула Катя.
– Бог знает, куда он ведет, – отец Модест легко улыбнулся.
Откуда-то промеж пуговиц на животе камзола Роскофа заскользила толстая веревка. Ровно паутинка из паука – Нелли фыркнула.
Отец Модест, не дожидаясь, покуда вервие появится целиком, ухватил конец и принялся прилаживать его к козлобородой горгуле, украшавшей оконную раму.
Катя дернула створки: снежный буран ворвался внутрь, словно неся в себе что-то чистое и живое. Белоснежные
– Вона твои плащ с шапкою, – ворчливо заметила Катя, когда Нелли кинулась к окну, с ей самой непонятной жадностью во все легкие вдыхая морозную прохладу.
– А ваши-то где?! – Только сейчас Нелли заметила, что все трое ее избавителей были без верхнего платья и с непокрытыми головами.
– Внизу остались, Его Преподобье сказал, лишняя одёжа в потасовке мешается.
Повязавши веревку на шею горгулы, словно собирался ее повесить насмерть, отец Модест прыгнул на подоконник. Веревочный моток со свистом полетел наземь.
– Нелли, гляди! Ты перебираешь веревку и идешь по стене, словно по ровному месту. Это вовсе не сложно. Только не наступи на стекло, как дойдешь до нижнего окна. Ступай по раме! Примечай, как я пройду.
Отец Модест, упершись снаружи о подоконник, откинулся спиною назад, скользя ладонями по веревке.
Нелли, свесившись из окна, наблюдала, как он пошел вниз, осторожно переступая сапогами по стене.
– Теперь ты! – Катя слегка подтолкнула подругу. – Давай живей, времени нету!
– А ларец? – забеспокоилась Нелли. – Я его не оставлю Венедиктову!
– Да ладно, я с ларцом твоим спущусь, не впервой! – Катя расхохоталась. – А ему уж, так и быть, подарим побрякушки старой Зилы.
Натянувшаяся веревка жгла руки, и было странно идти спиною вперед, ступая по вертикали. Отец Модест подхватил Нелли много раньше, чем ноги ее добрались до земли.
Следом уже лезла Катя, обремененная шкатулкой. Роскоф спустился последним.
– Скорей к лошадям! Вот-вот он устроит погоню!
И беглецы со всех ног пустились бежать по белому парку, словно ничего не было проще и никогда не шастала в тени его деревьев пиявкоподобная нечисть.
Глава L
По дороге Нелли начал колотить озноб. Под плащом Роскофа, на чьей лошади она скакала впереди седла, не было беспокойства от ветра, да и собственный плащ вполне ее грел. Однако дрожь все усиливалась, хуже того, руки и ноги сделались какими-то тряпочными.
– Филипп, я не могу держаться сама, – растерянно воскликнула она.
– Я удержу тебя! – Роскоф перехватил поводья. – Потерпи, уж скоро мы будем на месте.
Дороги Нелли не увидала, задремав в полукольце надежной дружеской руки. Скок усыплял, а остановка ее разбудила.
– Ну слава Богу, добрались, – донесся до Нелли голос отца Модеста, но откуда-то издалека.
Филипп спрыгнул с лошади, не выпуская Нелли из рук. Она увидела только высокие ветлы, припорошенные снегом.
– Господи, неужто и она израненная?! – встревоженно воскликнула Параша, выскочившая на крыльцо.
– Не пугайся, Прасковия, с Нелли все хорошо, – отозвался отец Модест.
– Не думаю, чтобы хорошо, – Роскоф озабоченно укладывал девочку на тот самый диван,
– Это пройдет, – отец Модест опустился на колени у изголовья. – Что с тобою сейчас, маленькая Нелли?
– Это смех, только мне страшно, – слабо откликнулась Нелли. – Ужас как страшно, его-то слуги вить кровопийцы. Там я не боялась, а теперь отчего-то боюсь.
– Просто умеешь ты собирать силы душевные в тяжелый час. Хорошее качество, маленькая Нелли. Не стыдись своего страху. Прасковия, сварила бы ты горячего питья.
– Да уж поставлено, – Параша чем-то гремела у печи.
Экое блаженство! Дружеские руки заботливо освобождали Нелли от намокшего плаща и сапог, грели ее ладони в своих, подтыкали подушки под голову, подносили к губам горячий серебряный стакан, исходящий соблазнительным паром. Поначалу Нелли не могла даже различить, кто что делал вокруг нее, все руки, все лица были равно отрадны зрению и телу.
– Отче, а как же Вы управились с асакками? – спросила она, едва животворное тепло напитка начало оказывать свое действие. – Их кишмя кишело в парке, я не чаяла, что до меня можно добраться живыми.
– Да наверное ли ты можешь слушать? – отец Модест сидел на дощатом полу с мальчишескою непринужденностью. Роскоф уселся в изножии, переложив озябшие ступни Нелли себе на колени, Катя же, обойдя с другой стороны, склонилась над нею, облокотясь о диванную спинку. Что до Параши, то она сновала по всему дому, подтапливая печь, от которой шел головокружительный дух упревающего гречневого варева.
– Я хочу слушать, – капризно возразила Нелли.
Ноздри ее все втягивали запах Парашиной стряпни. Греча пахла так обыденно, и сие так противуречило изысканным странным блюдам, подававшимся в усадьбе Венедиктова, что Нелли казалось, она пробуждается от тяжелого, небывалого сна.
– Разговор непростой. Видишь ли, дитя, вить вся эта мелюзга нечисть, иначе – нежить. Люди не так уж часто сталкиваются с нежитью, чтобы хорошенько помнить, что усмирить ее можно прежде всего молитвой.
– Всего-то навсего? Если асакка захочет высосать твою кровь, довольно прочитать молитву?
– Не так просто, но в общем да, довольно. Во всяком случае, мне удалося их усмирить на время.
– Постойте-ка! – Нелли даже приподнялась. – А от плохого человека молитва поможет? Хотя бы от грабителя на дороге?
– Нет, – холодно отрезал священник. – То есть не можем мы, как христиане, сего вовсе исключить, но рассчитывать лучше на шпагу.
– Но почему?!
– Да потому, маленькая Нелли, что грабитель – такой же человек, что и ты. Слишком выгодно и просто было бы следовать правилам религиозным, когда б возможно было уповать на пользу молитв. Слишком невыгодно и неосмысленно было бы совершать зло, когда б воздаяние неминуемо настигало грешника на земле. Изгнавши нас из садов Эдема, Господь наделил нас свободою выбора. Сие в том числе свобода быть добрыми либо дурными. И она дорогого стоит, маленькая Нелли. Если сердце наше утверждается в Добре, то не из-под палки, не из страха наказания, а в преодолении собственного греха. Помните, кстати, Филипп, наш разговор в Новгороде? – отец Модест с живостью оборотился к Роскофу.