Ледобой
Шрифт:
– Она из Труудстала. Хитра и бесчестна. Требует кнута. Зато потом седмицу не шипит. А злиться на нее нельзя. Дура.
Безрод усмехнулся. Нет. Не та. Следующая и ростом вышла, и лицом, только в глазах больше не осталось огня. Тусклы и безжизненны, глядели они с белого лица, и ничто в них не играло: – ни искры жизни, ни жажда вечного покоя. Ровно стоячее болото. Даже волос не заплела, соломенные космы рассыпались по плечам, прикрыть голову платком уже не осталось ни желания, ни сил. – Эта годна только в поле или по хозяйству. Умом тронулась, как ее родню вырезали, – усач– поморщился. – Да
– Бывает, – пробормотал Безрод. – Всякое бывает.
Опять не та. Третья мала, четвертая коса, пятая горбата, шестая стара. Седьмая… Та самая румяная девка, которой прямая дорожка в кузню молотобойцем, будь кузнечное дело бабьим занятием. Стоит прямо и усмехается. – Где ж тебя взяли такую? – усмехнулся и Безрод. Рядом с молотобойшей – что цыпленок возле курицы.
– Где, где? – добродушно проворчала девка. – Батя с мамкой постарались.
– Видать, на совесть старались.
– Так и совесть велика.
– А в рабах чего же?
– Не скажу.
– Скажи.
– Не поверишь. Стыдно мне.
– А вдруг поверю?
– Ухо дай.
Девка что-то Безроду зашептала, и Сивый едва сдержал улыбку.
– Вот так! – тяжело вздохнула молодица и отпрянула.
Безрод вопросительно посмотрел на хозяина. Усач, ухмыляясь, кивнул.
– Правду говорит. Из отчего дома сбежала мир поглядеть, да прямиком в рабство и угодила. А бояться ей нечего. Двух хозяев мало насмерть не пришибла, вернули на следующий же день. Пришлось деньги отдавать. Дешевле новую купить, чем эту укрощать. Убить-то можно, да только и денежки пропадут. В общем, один убыток от нее.
– А жених-то был на отчизне?
– Да где они, женихи? Боялись. Боятся. А чего боятся, никак не пойму.
– Поймешь.
– Скорее бы.
– Если какую-нибудь возьмешь, – хозяин подмигнул. – Эту в придачу отдам. Жрет много. Боюсь, проест.
Безрод ухмыльнулся. Кто там из ребят по осени жениться удумал? Кажется, Рядяша? Разве найдет подругу себе под стать лучше этой? Кровь с молоком, статна, сильна, а что глуповатой показалась, так пустое. Ишь, глаза хитрецой так и сверкают. А бока, а грудь!.. – А я знаю, чего ты тут! – заявила молотобойша и так лукаво подмигнула, что Сивый едва в хохот не пустился.
– И чего же? – ухмыльнулся Безрод.
– Ухо дай, Сивый. Девка нашептывала, и ухмылка сходила с лица Безрода, ровно кто-то вытирал. Сивый медленно отпрянул, внимательно посмотрел на девку и покачал головой. Молотобойша отвела глаза. Не смогла. Не выдержала. Зазнобило что-то.
– Твоя правда.
– Дурость тоже моя, – сверкнула зубами. – Гарькой зовут. Меня здесь на всех торгах знают.
– Знают, знают, только не берут. – В разговор встряла рабыня справа. Ей было уже на все наплевать. Со шрамами на лице или без ноги, без руки или без глаза… блеклая и безвкусная, точно каша без соли, она вошла в те года, когда рушатся надежды, а грядущее мрачно и безысходно.
Невзрачная, белесая рабыня схватила Безрода за руку, прижалась всем телом и горячо зашептала:
– Купи меня, вой! Верой и правдой буду тебе служить! Холодными ночами согрею, и ребенка рожу без ропота. Только купи! Только купи! Купи!..
Сивый лишь взглянул в заплаканные глаза, и бледные пальцы
– А если бы снасильничать захотели?
– Пока, слава богам, обходилось, – Гарька сотворила обережное знамение.
Безрод усмехнулся, повернулся к хозяину.
– А сам чего душой маешься? Чего нелюбимым делом занят?
Усач поморщился.
– Не мое это! Не мое! Руки под меч заточены, не под весы. Когда батя помер, торг я и унаследовал. Но душе тесно. Задыхаюсь. Не могу. Думал, – что с меня, дурня, возьмешь, года не проторгую, разорюсь. Ан нет! Не разоряюсь! Богатею. И горла не деру, и гостей не привечаю, а ко мне все идут и идут! Небось, раньше всех ко мне зашел?
– Да.
– И девку у меня возьмешь. Не нынче, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Не ту, так другую. Эх…
Усач горько махнул рукой. Ровно крылья птице подрезали. Свалилось отцово дело, как снег на голову, по рукам-ногам опутало, лететь не дало. Сидит надутый, будто сыч, деньгами обзаводится. Как в болото затягивает.
– Когда отец помирал, слово с меня взял. Из горла вырвал. Разве родителю на смертном одре откажешь! И вот сижу. Богатею, так твою…
Глава 14
Она?
В другом загоне Безрод также не нашел того, что искал. И в третьем. И в четвертом, и в пятом. А чего искал, сам толком не знал. Увидеть бы, а там само собой станет ясно – она. Тычок заждался, испереживался, все углы в избе промерил. Безрода лишь отпусти одного, – полгорода против себя восстановит. Ходи, потом, замиряйся со всеми! А Сивый сам не заметил, как весь день в городе проторчал. Там остановится, сластей прикупит, здесь вина заморского попробует. Но стоило вручить Тычку кулечек сластей, – старик мигом подобрел. Заговорщицки подмигнул, – дескать, по девкам ходил, повеса? Сивый, ухмыляясь, кивнул. По девкам. Да только все впустую. – Хозяин принимает новых постояльцев, – шепнул балагур. – Еще не прознал, кто такие. Вот только сговорились. Будут весьма скоро.
– То его дело. Постоялый двор без постояльцев – что ножны без меча.
– Не принес бы Злобог сварливых да крутонравных.
– Всем на земле место найдется. После захода солнца пришли новые постояльцы. Сразу стало шумно, изба ожила, ожили девки, ожил хозяин. Безрод только усмехнулся. Когда к себе поднимался, краем глаза видел новых гостей. Пришли откуда-то издалека. Никогда не встречал такой росписи по рубахам. И шапки у них по-другому кроены, и сапоги непохоже сшиты. Разве что мечи такие же. Так новый меч придумать труднее, чем новый узор. Почитай, уже все придумали: прямые, гнутые, короткие, длинные, для одной руки, для двух, узкие и широкие. Даже топор изобрели. А узоры по рубахам до сих придумывают.