Ледолом
Шрифт:
Малы мы ещё были и не могли искоренить терзавшее нас Зло, но каждый из нас обострённо его чувствовал и яростно, без оглядок сопротивлялся, веря в свою правоту и непобедимость. Нас было немного в тимуровском отряде, который возник, как нам верилось, сам по себе. Но нас существовал и действовал легион, бесчисленный, ибо мы осознавали себя пацанами не только родной улицы Свободы — всей своей страны. Всей.
Да, мы жестоко мстили Гудиловне за её бесовскую придурь. Ведь она не беспричинно надрывается сейчас о прожжённом платье. Это Вовка по-пластунски подполз с тыльной стороны к заборчику, на котором просушивались её вещи, и умудрился не только
Вообще-то наш отряд совершал не только подобные безобразные, как позднее я их оценил, поступки, но и немало добрых дел. Особенно для семей фронтовиков и погибших на войне. С несправедливостью бороться мы тоже не боимся. А Гудиловна для нас — зримое воплощение Зла.
Она каждодневно учиняет скандалы — так просто, для прочистки глотки. Над взрослыми напористая и воинственная Гудиловна быстро одерживает победу, и для нас эти схватки не представляют особого интереса. Нам даже стыдно за взрослых «слабаков». Что они ей, нахалке, уступают.
Нас же злодейка одолеть не может. Не в силах. Потому что с нами справедливость, а она — дороже всего в жизни. Правда и справедливость. Как мы её понимаем.
Однажды Вовка, опять пострадавший от кулаков и щипков нашей мучительницы (никак не мог он избавиться от голодной блокадной зимы сорок первого — сорок второго годов и бегал медленнее нас, поэтому вёрткая Гудиловна ловила его чаще других), предложил выпустить специальную листовку «Смерть Гудиловне!». Посовещавшись, мы решили, что листовки «Смерть немецким оккупантам!» — важнее, и не стали напрасно тратить бумагу.
— Вот что, ребя, [99] — объявил на одном из штабных совещаний Вовка. — Вы не задумывались, не может ли быть Гудиловна… шпионкой?
Нет, мы не задумывались. Поэтому вопрос вызвал всеобщее наше изумление.
— А как ты узнал? — спросил Юрка.
— Проще пареной репы. У нас в Ленинграде шпионов и диверсантов было полно — фашисты пачками их забрасывали. Всех перецапали. Мы, классом, на Невский ходили их ловить.
— Ну и что, имали? — подивился Бобынёк.
99
Ребя — сокращение от «ребята» (уличное слово).
— Ещё бы! Одна девчонка на Невском же дежурила, заметила длинного такого, в клетчатом костюме иностранном и в крагах. [100] Краги его и выдали. Она — шасть к милиционеру и шепнула. Тот его остановил и с ходу: «Гражданин, ваши документики!» А у него и документов нет. Его — цап-царап! — и в первую попавшую военную машину затолкнули. И увезли. Девчонке той благодарность объявили на заседании домсовета. За бдительность. Так она потом по всему городу рыскала: кто в крагах, высматривала.
100
Краги — накладные голенища с застёжками (были модными в двадцатые — тридцатые годы).
— Так Гудиловна-то не в крагах, — усомнился я. — Да и у моего отца краги были. Мы их на семенную картошку променяли. Как же так?
— А вещи у неё
— Шубы — две, пальто — одно, платья, костюмы… А на костюме том, под воротником, пришит пароль иностранными буквами и орёл.
— Орёл… это не фунт изюма! — поддержал Вовку Юрка. — Факт!
«Фунт изюма» он у меня перенял, а я эти слова услышал от Герасимовны.
— Смякинили, что за Гудиловной надо установить тайное наблюдение?
— Что же получается: Шурик-Мурик тоже диверсант? — стал рассуждать я, недоумевая.
Но Вовку мой вопрос не застал врасплох.
— А может, он лилипут? Подделывается под пацана. Я о таком лилипуте в Питере в листовке читал — немецким шпионом оказался. На боевых позициях его и накрыли — план чертил… В ученической тетрадке. Для отвода глаз.
Своими сногсшибательными разоблачениями Вовка нас прямо-таки обескуражил. Во разведчик! Но и сомнения кое-какие возникли.
— А как же быть с бородой и усами? Я читал, что у карликов бороды растут, — сказал я.
— Броется он, — догадался Юрка. — Да ты, небось, в сказке вычитал?
— У меня папа брился, — поделился я своими воспоминаниями. — Утром побреется, а вечером — щетина. А у Шурика никогда щетины нет.
— Давайте вечером попутаем [101] его и мурцалку [102] потрём ладошкой. Если колется, значит — лилипут. И шпион, — уверенно заявил Вовка.
— Факт, — подтвердил Юрка.
Безукоризненно проведённая операция поимки и пленения Шурика окончилась для Вовки полным конфузом: мордуленция возможного диверсанта, как мы её ни тёрли, как пленённый ни визжал, никаких признаков щетины не обнаружила, она остававалась безукоризненно гладкой. На вопросы Вовки, «броется» ли он, Шурик завизжал, как ноябрьский поросёнок, а слёзы струями брызнули из его выпученных от страза глаз. Мы сразу разбежались врассыпную, не дожидаясь Гудиловны, которая не заставила себя ждать, — опять словно из-под земли выскочила.
101
Попутать — поймать (уличное слово).
102
Мурцалка — физиономия (просторечие).
Вовка, несмотря на провал силового расследования, установил за квартирой Гудиловны наблюдение — с крыши своего дома, из штаба. Как дело личной чести понял он необходимость доказать свою прозорливость. И опытность бывалого ленинградца-блокадника.
— С Шуриком всё понятно, а кто же в самом деле Гудиловна и Немтырь? — ломал голову и я. — Какое-то слово непонятное: орс. Что это такое? Да и магазины от орса бывают. А вдруг это не то, а шифр? На вопрос, что такое «орс», мама дала простой ответ: «отдел рабочего снабжения». Вот куда ужом пролез Немтырь.
О результатах своих наблюдений Вовка доложил нам на следующем штабном совещании, дня через два-три.
— Гудиловна и Немтырь капитально замаскировались. Но ничего, у нас в Питере и не таких разоблачали, — заверил он нас. — Переносим энпэ поближе к противнику, за заборчик. Дежурить попеременно, по графику. Вскоре они выдадут себя — язык выдаст.
Как раз напротив Гудиловниного крылечка, впритык к забору, соорудили небольшой — на одного разведчика — шалашик. Но и тут нас постигла неудача.