Легко!
Шрифт:
– В каком смысле?
– Они перестарались. Поставили на кон свою жизнь, считая, что этим его удержат. Потому что он требовал этого с самого начала. Только самая молоденькая – художница Франсуаза Жило, которой в начале их романа было всего восемнадцать и которая уж точно должна была стать очередной жертвой, прожив с ним десять лет и родив двоих детей, нашла в себе силы уйти сама. Он не сумел разрушить ее. Как только он стал изменять ей с новой пассией, она просто ушла. Пикассо был в ярости: это его привилегия оставлять женщин, он умолял – впервые в жизни он умолял женщину остаться. Видишь темноволосую женщину с короткой стрижкой на этом фото? Ее
Джон ничего не сказал, просто обнял Анну, и они двинулись дальше по музею. «Она переживет кого угодно», – думал он, а вслух сказал:
– Бэби, что ты нашла в таком ординарном человеке, как я?
– Джон, думаю, я тебя люблю. Это тебя ни к чему не обязывает, но, похоже, что так. Единственное, что я хочу, чтобы ты был счастлив со мной так долго, как получится.
– Я никогда не отпущу тебя, бэби, так и знай.
Этот разговор обнажил глубину их чувства, и оба решили сменить тему.
– Хочешь прогуляться по магазинам?
– Нет, я же знаю, ты это ненавидишь.
– А у меня потребность купить тебе что-нибудь.
Они шли по улице Сент-Оноре. Зайдя в Hermes, Джон ужаснулся ценам. Анна, впрочем, тоже. Идиотизм покупать одежду в Hermes. Но нельзя же наступать на горло песне и душить благие порывы. Джон выбрал темно-зеленую тончайшую кашемировую водолазку, которая стоила как два его костюма Hugo Boss.
– Хочу, чтобы ты в этом была сегодня вечером. La vraiе chose parisienne.
– Она прекрасна. Спасибо.
– Пойдем теперь в отель. Хочу немедленно примерить.
Был их последний вечер в Париже. Они снова пересекли реку по Понт-Неф, прошли набережную Вольтера, потом дальше, до набережной Августинов и вошли в ресторан Les Bouquinistes – современный, почти нью-йоркский ресторан с легкой французской кухней, на грани фьюжн, но в то же время все-таки еще классической.
– Анна, улыбнись, пожалуйста. Я так люблю, когда ты улыбаешься. Чудесная поездка. Ты помогла мне открыть Париж, которого я не знал. Что ты притихла? Поговори со мной.
– Мне так хорошо. Не знаю, о чем говорить. Только о тебе. И о нас.
Это было не его игровое поле, говорить о чувствах, но Джона переполняло ощущение, для которого подходило единственное определение: любовь. Он смотрел на женщину, в которой было всё, что он искал когда-либо в жизни, а еще то, чего он раньше не знал. Они были одни в этом ресторане, в атмосфере любви и сенсуальности. Он хотел, чтобы Анна говорила, говорила о чем-то
Они закончили ужин и медленно пошли обратно, по дороге зашли еще в одно кафе на кофе с коньяком. Смотрели на остров и освещенный в ночи Лувр. Обменивались не имеющими смысла фразами, боясь сказать что-то, о чем утром станут жалеть. Сказка всё еще была с ними, но потихоньку уходила. Нельзя всю жизнь находиться в сказке. Но лишь немногие люди способны удержать в памяти все ее грани.
Вылетели ранним рейсом. В Хитроу Джон поцеловал Анну и пошел на пересадку в Эдинбург. В самолете ему было грустно и тревожно. Он думал то о Пикассо, то о ресторане L’Abrucci, как ребенок, смакуя каждое мгновение их поездки. Он думал о ее руках на своем теле и о том, что за все свои прежние поездки в Париж не понимал истинной прикольности «Будда-бара». Он открыл для себя сладость покупки подарка для женщины. Он думал, чем она будет заниматься остаток воскресенья без него.
Хотя было только одиннадцать утра, Джон вошел в дом смертельно уставшим. Слишком много эмоций. Хотелось спать. В Париже они почти не спали. Он заглянул на кухню. Одри сидела с чашкой зеленого чая и газетой.
– Дорогая, я так по тебе соскучился! – Он поцеловал Одри. – Как ты тут без меня? Я абсолютно без сил. Конференция была совершенно выматывающей, в последнюю ночь пришлось много выпить, и я встал сегодня чудовищно рано. Если не возражаешь, я прежде всего поспал бы.
– Ты выглядишь очень усталым. Давай позавтракаем. Вечером мы идем в гости, но ты сможешь до этого отдохнуть.
Джон добрался до спальни, разделся, побросав одежду прямо на пол, забрался в постель и утонул в мыслях об Анне, лежащей рядом с ним. Еще он чувствовал страшную вину перед Одри. Тем не менее спустя пять минут он крепко спал.
Глава 2
После Парижа Джон не находил себе места. Мысли об Анне, желание быть с ней и жгучее чувство вины перед Одри…
Анна была та же, что и до поездки, добра, не требовательна, не напоминала ему о мгновениях Парижа. Но он видел, что ей тоскливо, и знал, что лишь он способен сделать ее счастливой.
Он всё еще любил Одри, считал, что его место рядом с ней, не только не мог, но и не хотел разрушить ее мирок. Он не будет после этого счастлив уже никогда. Даже с Анной. Джон стал намного более внимательным к Одри, даже не раздражался от ее навязчивых звонков. Одри знала, что странный период в жизни Джона должен пройти, вот он и прошел. Все было прекрасно.
В июне Лора и Майкл приехали в Эдинбург, они вчетвером отправились на неделю на Майорку, сидели на пляже, плавали, беседовали за ужином по вечерам. Джон был душой общества, как и раньше. Жизнь наладилась.
У Джона не оставалось иллюзий: Париж игнорировать невозможно. Прежняя игра в «Легко…» себя изжила. Анне было плохо без его любви. Она ждала его слов, она никогда не будет к ним подталкивать, но ожидание застыло в ее глазах. Ему было плохо без Анны. Однако он чувствовал себя предателем, когда был с ней, потому что его жег стыд перед Одри, которая тем не менее раздражала. Жизнь утратила реальность. Какое-то балансирование всё время. Джон как будто бы ждал какого-то триггера, который поможет ему поставить всё на место.