Легко!

Котова Елена Викторовна

Хельмут остался у нее ночевать. Он захватил с собой несколько рубашек и галстуков, развесил в пустующем шкафу. Анна не спала всю ночь, думала. Впервые мужчина оставил ради нее женщину. Она даже не боролась за это. Она боролась за Виктора три года, стиснув зубы, отказываясь верить, что борьба обречена. Чувство отчаяния, с которым Анна вела ту борьбу, до сих пор не просто было в памяти, оно ощущалось физически. Сколько она вложила мужества в борьбу вопреки всему! Виктор разбил ее сердце. Она знала, что второй раз ее сердце будет разбить нельзя. Тем не менее влюбилась в Джона. Теперь уж можно не отрицать. Стала бороться за него. Не насмерть, но все же… Опять проиграла. Зареклась бороться. Отталкивала Хельмута, чтобы снова не повестись на ту же игру. А он взял и пришел, сказав:

«Я твой». Вообще без усилий с ее стороны. Правы женщины, когда говорят: «Если он не оставит свою жену после первых трех месяцев, то не оставит никогда». Она ведь объяснила Хельмуту, почему не готова играть в то, во что он предлагал. И вот, пожалуйста…

Анна не думала о своей ответственности перед Хельмутом. Это чушь. Они взрослые люди, каждый отвечает только перед самим собой. Но она не находила любви в себе. За исключением этого нового будоражащего чувства, что мужчина (кстати, неординарный, сильный, умеющий добиваться целей, способный на поступки) сделал такой большой шаг ради того, чтобы быть с ней, – за исключением этого чувства, которое само по себе приводило мысли в смятение, она вроде и не чувствовала ничего.

«Может, когда мы очень хотим чего-то, это что-то всегда не про нас? Может, именно то, чего мы добиваемся, всегда ускользает? Может, все должно само случаться? А я ведь хочу быть рядом с Хельмутом, если не лукавить. Я сказала, что не приемлю этот хаос, он тут же пошел и без колебаний все расставил по местам. Без лишних слов, как настоящий мужчина. А я его не люблю. А почему, собственно? Разве он не то, что я всегда искала? Разве я не мечтала о сильном, заботливом мужчине? Почему меня раздражает его романтизм, я же всегда этого искала в мужчине? Он так настроен на любовь, на сказку, и я тоже это всегда искала. В чем тогда дело? В страхе перед хэппи-эндом, который бывает только в Голливуде? Это не может быть правдой. А почему нет?»

Глава 10

Хельмут въехал не только в ее квартиру, но и полностью в ее жизнь. Он приходил три-четыре раза в неделю. Когда у одного из них были дела или встречи вечером, они не виделись, всё было ровно и нормально. Выходные он предпочитал проводить у себя. Но с Анной. Там ближе к природе, ему вообще Мейфэйр не нравился. Всё было так легко… Анна начала верить, что счастлива. На Пасху они отправились на Тенерифе.

Отель «Гран Бахиа» был сказочен. Башенки, мостики, цветники и водопад, падающий со скалы рядом с террасой для завтрака, бесконечные мавританские галереи – всё это только усиливало чувство сюрреальности, в которой Анна жила. Газеты после завтрака. Долгие занятия сексом после обеда. Паэлья и танго по ночам. «Разве не о таком счастье я мечтала всю жизнь? Не знаю, люблю ли я его, но мне все нравится».

– Прямо медовый месяц какой-то, – сказала она Хельмуту по дороге в Лондон.

– Нет, еще нет. Подожди, – загадочно ответил тот.

Апрель и май пролетели как один миг, настало лето. Хельмут сказал, что рассчитывает провести с Анной весь отпуск в Берлине – они прихватят еще несколько дней, в общем, получится не менее полутора месяцев. Она засмеялась – как он все-таки мало знаком с ее жизнью! Объяснила, что поедет на Лонг-Айленд. Хельмут согласился отпустить ее к сыну, но только на две недели и ни днем больше. А потом в Берлин.

– А почему в Берлин? – спросила Анна. – Город и город. Я не возражаю, что часть отпуска мы проведем вместе, но можно поехать к морю. Или в горы. В общем, куда-то…

– Ты просто не понимаешь пока. Берлин – это не город, а лучшее место отдыха. Дом на воде, замечательная дача. Будем ходить на яхте, купаться, озеро напротив. Поедем на велосипедах в Потсдам, это сразу за рекой. Там дворец Сан-Суси. Это лучше любого курорта. Поверь мне. И тебе надо познакомиться с семьей.

– С твоей сестрой?

– И с ней тоже. Но главное с Инессой и Томасом, моим другом.

– Это, что ли, твоя семья? Почему я должна знакомиться с твоей бывшей женой?

– Потому что это моя семья. Другой у меня нет. Инесса сейчас с Томасом, и мы все должны выстроить отношения.

– Ты говорил, что она с Герхардом.

– Герхард

ее муж. Но он сам по себе. Очень сложный человек, и вообще никто ему не нужен, он не любит выходить. Томас ее близкий друг, они всегда вместе. Ездят отдыхать тоже вместе, ну и так далее…

– То есть он ее любовник.

– Не знаю, мне это безразлично, есть у них секс или нет. Они вместе, и мне с ними хорошо. И, как я уже сказал, нам надо выстроить отношения.

«Нам? А собственно, почему? Почему мне надо с ними строить отношения?» Но она ничего не сказала Хельмуту. Все-таки если ему это зачем-то надо, сначала хоть нужно понять, что от нее требуется, прежде чем скандалить. Да и ее немецкому пойдет на пользу.

Все произошло так быстро и шло так легко… Но жизнь легкой не бывает, и трудности начали подступать. После двух месяцев, как обычно. Сначала Хельмут устроил скандал, когда Анна готовила для него и пролила оливковое масло на мраморный пол в своей, заметьте, квартире. Потом заявил, что ее люстра муранского стекла из Милана ему не нравится. Он трижды проверял, помыла ли Анна салат, который она покупала в аргоновой упаковке специально, чтобы можно было не мыть. Дальше – больше! У стола ручной работы, по его мнению, ножки были слишком высоки – неудобно сидеть; он неделями обсуждал, не подпилить ли ножки на полтора дюйма. Анна пообещала вынести стол на помойку и купить другой, на Cristie’s. Хельмут притих на время, а потом нашел, что воздух в Мейфэйр очень загрязнен, Анна должна сдать эту квартиру и переехать в район Риджентс-парка. Хельмут был ненасытен в сексуальном отношении, и она ночь за ночью не высыпалась, в то время как он счастливо похрапывал на ее подушке. Как будто своего дома нет. Он жаловался, что ее горничная сыплет слишком много стирального порошка в машину, и от этого у него, бедняги, аллергия там, где от трусов резинка натирает.

– А больше тебе нигде не натирает? – огрызнулась Анна.

Она убеждала себя, что у каждого взрослого мужчины есть свои вывихи в голове, что два взрослых человека вообще обречены трудно притираться друг к другу и что все это не более чем милые странности, в сущности-то. А временами считала, что этот человек вовсе ее не любит. Он просто встретил женщину такого уровня, о котором и не мечтал, да еще встретил ее под боком, в Лондоне, где ему одиноко. Она рядом, с ней весело, она вкусно готовит, слушает его, спит с ним. «Ну а что, мне лучше будет, если я его прогоню? – говорила тогда себе, понимая – будет хуже. – Я же замуж за него не собираюсь. Поживем, увидим. В целом-то мне хорошо».

Тут как с неба свалился Джон.

– Хай, – сказал он хрипло в телефон и после обычного бла-бла-бла пригласил Анну на ужин.

Как ни странно, ее первая мысль была о том, а что она скажет Хельмуту? Странно, уж что сказать, никогда не было для нее проблемой. Она сослалась на страшную занятость на работе в тот день и на следующий, зная, что дольше Джон в Лондоне не задержится.

Через неделю – и надо же, опять в среду, все-таки в некоторых отношениях мужчины никогда не меняются – Джон позвонил снова. «Нет, надо ему сказать, чтобы не звонил». Ее жизнь совершенно наладилась, и вот нового хаоса ей совершенно не нужно.

Джон стал звонить каждый день, даже по выходным. Хельмут интересовался: «Кто?» Она отвечала: «Поклонник». Хельмут, подсмеиваясь, спрашивал, собирается ли она с ним встречаться? Она говорила, что не собирается. Он посмеивался еще больше, спрашивая, почему бы ей этому поклоннику так прямо это и сказать? Она говорила, что это неэлегантно, не для леди.

Анна вспоминала Джона с какой-то тоской. У него был свой дар любить ее как-то особенно, с такой широтой и удалью, с фантастическим чувством юмора и легкостью, с сексуальными проказами, каждый раз новыми, выходящими за границы. Она тосковала порой по его огромным квадратным плечам, волосатым рукам. Не могла представить себе, чтобы Джон упрекал ее за оцарапанную сковородку или пролитое масло. Все вместе это складывалось в какое-то подобие депрессии.