Лёха
Шрифт:
— Да я понимаю. Но пока — лафа!
— Вот и радуйся, что пока за нас не взялись. Не буди лихо, пока оно тихо!
— Можно подумать, что я гитлеровский генерал, от моего хотения только и зависит — будут нас гонять или нет. Чего молчишь, Семенов, что-то ты печальный?
— Небось все ждет, когда за него этот капитон в галихве примется, факт — засмеялся тихо Бендеберя.
— Вот тебе смешно — печально отозвался боец.
— Писарчук, что там слыхать — когда капитана поставят тут самым главным? — глянул на товарища Середа.
Лёха пожал плечами.
— Не, мы
Потомок помялся, потом пожал плечами:
— Да не понравился он командиру. Задавака и ленивый. Нос кверху дерет, а сам чудом жив остался — Дьяченко эта давеча говорила командиру с комиссаром, что повезло этому грузину офигенно, только она его увела, немцы нагрянули всю хату перевернули и хозяйку в город забрали под арест.
— Везучий, зараза, факт — отозвался Бендеберя.
— А эта Дьяченко — симпатичная деваха — заметил Середа.
— Да. Ну, стрикулистка тонконогая — хмыкнул Семенов, у которого впечатиление о разведчице было не шибко теплым. Очень уж она была шумная и какая-то не по-хорошему старательная. Утомляла за десять минут. Девушка по мнению Семенова не должна была так утомлять. Потому как задача у девушки — стать хорошей женой, а с женой потом всю жизнь жить.
— Тогда тебе баба Нюся подходит — съязвил Бендеберя. Старшая по кухне и впрямь была монументальной и спокойной до невероятия особой самых крупных габаритов.
— Ага. Мадам, вы стойте, а я побежу кругом, таки иде у вас перед? — заулыбался Середа.
Семенов заготовил было ответную насмешку, но тут пришла куча народу из кухонного наряда. Потащили на кухню все разложенные харчи, благо там кипела бурная деятельность — на аккуратных, жарких кострах, прикрытых от ветра и чужого глаза плетеными загородками уже грелась вода во всей отрядной посуде, потому как накормить двумя блюдами весь отряд было задачкой непростой. Впрочем, на кухне и без них было кому работать, потому бывалые ветераны аккуратно свалили, как только смогли, утянув с собой два котелка горячей воды. Раз праздник, так не грех и побриться. Тем более, что командир с комиссаром имели в этом плане жесткую позицию, о чем неоднократно говорили: «Советские люди должны быть образцом во всем и в том числе — в области личной гигиены! Лозунг, который некоторые тут высказывали, а именно „Вот когда прогоним фрицев — будем мыться, будем бриться!“ не допустим категорически и потому в нашем отряде подобного безобразия не будет!»
— А не отпустить ли мне усы? — вдруг спросил Середа, критически осматривая свою свежебритую мордуляпину в карманное трофейное зеркальце.
— Пропал козак! — горестно сказал Бендеберя, который как раз со скрежетом драл свою жесткую, словно медная проволока щетину. Даже мыльная пена не очень способствовала процессу.
— Ты о чем? — удивленно оторвался от лицезрения себя артиллерист.
— Втюрился ты. Жених да невеста — соответственно и тили-тили и тесто впридачу, факт — кряхтя от усердия ответил ефрейтор.
— В кого это? — возмутился задетый за живое Середа.
— Мне почем знать? Может
— Ну ты дал! — охнул артиллерист.
— Тогда в Дьяченку — уверенно заявил обритый Бендеберя, аккуратно пошлепывая ладонями по свежевыкорчеванным щекам. Запахло одеколоном. Неожиданно Середа смутился и промолчал.
— Факт — заявил ефрейтор и, тяжко вздохнув, протянул флакончик воздыхателю:
— Пользуйся, пока я добрый, девки это любят! Но не больше трех капель, транжира! — тут же возмущенно завопил он, увидев, что влюбленный что-то многовато себе плеснул душистой жидкости.
Ужин поспел довольно быстро. Опять возникли проблемы с посудой, так как многие явились в лес, словно к теще на блины, без ничего. На треть людей посуды не хватало, потому ели в очередь. Имевшие индивидуальные трофейные фляжки и котелки бойцы выглядели если и не богачами, то уж во всяком случае — зажиточными. Да и кормили их первыми.
Щи с бараниной получились нажористыми и густыми, пахло от них одуревающе вкусно, одна беда — были они несолеными, хотя поварихи расстарались и даже золой пытались вкус дать. На второе была наконец-то картошка и отварная гусятина, жестковатая, но аппетитная, особенно на фоне безвкусной пшенки. Раненым и больным даже по пол — яйца вареного выдали. В общем — праздник удался.
Подняли его ни свет не заря. Лагерь еще спал в основной своей массе. Гордо глядевший юнец по фамилии Сурков со значением потыкал пальцем в потрепанные часики на старом кожаном ремешке, которые для Лёхи выглядели как мусор ходячий, а для обладателя трофея по ценности явно были сопоставимы с часами со Спасской башни в Кремле. Важничает поросенок, а на циферблате такая комбинация стрелок, что спать бы и спать, ан нельзя. Ну да ясно — вчера приказано было сделать «Боевой листок», а не успел, темно стало.
Отчаянно зевая, Лёха брезгливо поплескался в холодной водичке из пахнущего бараньим салом котелка, стряхнул с лица капли воды вместе с остатками сна и отправился в штабной навес. На его удивление — там оказалось что-то многовато народу для раннего утра — и командир и комиссар и Киргетов. За разведчиком сидела на чурбачке — стуле какая-то заморенная девчонка лет 14, разглядеть ее получше не получалось. Еще пара партизан, которые обычно ходили вместе с разведчиком и невзрачный тип, про которого Лёха знал, что он вроде из ментов.
— А ты чего пришел? — удивленно вытаращился на потомка пышноусый.
— Дык «Боевой листок» делать, согласно приказу — растерялся бравый старшина ВВС.
— Пригодится. И как писарь и как понятой — заметил тот, который мент.
— Ладно — кивнул после недолгого раздумья командир отряда.
— Сядь пока в сторонку, не отсвечивай — велел комиссар.
Лёха послушно сел, чтобы не терять времени разложил свои писательские сокровища — лист бумаги, на оборотной стороне которого была какая-то мутнохозяйственная лиловая писанина про недопоставки в указанный срок каких-то деталей к каким-то сеялкам-веялкам, хозяйственный карандаш и перочинный ножик с гордой надписью «Золинген».