Лёха
Шрифт:
— Точно сказано. Вот и смотрите, как жить дальше. И помните — что не только тебе может что пригодится, а и товарищу твоему. Потому с битых фрицев надо все забирать. Им-то уже ничего не пригодится, а партизанам немца бить будет сподручней. Какая убитому разница — в сапогах его закопают или без. Это реалии войны. Все понятно? Тогда — разойдись и тренируйся.
Лёха оказался в центре внимания, всем загорелось понять как и что на немецкой сбруе крепится, но менеджер, взял и свалил на Середу болтологическую часть. Впрочем, артиллерист не стал откручиваться и внятно с прибаутками
— Все — таки жизнь манекенщика тяжела — думал Лёха, покорно дергаясь в очередной раз, когда с него сдергивали снарягу. Потом он подумал, что вполне мог бы назвать себя и стриптизером, передумал, потому как это показалось неуважительным, а когда решил, что скорее он — учебное пособие, то, в общем, решил, что пора и кончать. Но отпустили его еще нескоро. Чертов Середа — не заткнуть его было, особенно когда девахи с кухни стали на него смотреть восхищенными круглыми глазищами. Так они потом вместе на кухню и ушли, только тут Лёха перевел дух. Вернулся в шалаш, где стал снимать с себя амуницию и сбрую германского производства.
— Я тут тебя хотел вот о чем попросить — начал издалека потомок, сдавая Семенову на хранение комплект мундира покойного фрица, но дояр глянул на него, хмыкнул и молча протянул два простеньких дермантиновых подсумка. Они, конечно, смотрелись куда хуже, чем кожаные, немецкие и немного дисгармонировали с роскошным чешским ремнем, но Лёха благодарно кивнул. Так уж получалось, что боец понимал его если и не с полуслова, то, во всяком случае — очень быстро.
— От Усова остались — пояснил Семенов.
— А как он?
— Пока живой. Может — и выкарабкается. Но ему пока они всяко без надобности.
— Отчего сосна стоит? — громко спросил Середа и этим разбудил красноармейца.
— Вот черт неугомонный — проворчал боец.
— Нет, а все таки? — уперся привычно хохол.
— Какая еще сосна, Ирод ты бессонный?
— Со сна, бестолковщина! Просыпаешься — а он стоит. И снов вроде не видал. А он — стоит. Вот что значит: режим дня и мясная пища! — сказал, широко зевая, артиллерист.
Тут наконец для бойца дошло о чем толкует товарищ, и боец покраснел. Он не любил говорить о всяком этаком с посторонними и привычка некоторых толковать все время о бабах, девках и греховных делах его смущала.
— И что хорошо — еще на дней пять мяса хватит, что лично меня весьма радует! Да ладно тебе, день на дворе, кто рано встает…
— Тот спать не дает! — раздался голос лейтенанта.
— Тому и глаз вон! — поддержал и Лёха.
— Да бросьте, весь лагерь уже на ногах — беспечно отмахнулся Середа. Все завозились, на своих лежанках, заведомо зная, что шебутной артиллерист все равно спать не даст, если сам встал, характер такой у человека. Вот бурят — тот тихо выскальзывал из шалаша, сидел, курил, еле слышно бурча какие-то заунывные мелодии, никому не мешая храпеть и посапывать.
— Репродуктор!
— Граммофон!
— Вы вставайте, вставайте, умываться самое время! Тарищ летнант, а что на сегодня с верхов слышно?
— Да все то же — работать будем. Ночью
— Бросьте, от таких служак ихнему Рейху вреда больше, чем пользы! Они же что угодно пропьют! — заметил Бендеберя.
— Киргетов откуда-то вынюхал, что их отделенный Железным Крестом награжден еще в ту войну.
— А тогда да, могут и опасными быть. Что со склада потянем?
— Все! С четырьмя подводами пойдем.
— Ого!
— Именно! Так что, что успеем — то и потянем.
— Смело! И фрицы — ни гугу?
— Я так считаю — между нами только — что скорее всего в их компании есть тельмановец, который работает на нашу победу — заговорщицким мальчишеским голосом сказал лейтенант. Лёха скорчил с чего-то постную морду, пошел наружу чистить зубы трофейной щеткой.
— Что-то не заметно у них тельмановцев, факт — буркнул Бендеберя.
— Ничего, когда возьмем Берлин — тут же появятся. Спорить готов, что никаких партизан у гансов не будет в принципе. Особенно таких героических, как мы — пробулькал снаружи Лёха.
— Это бы хорошо. А пока придется опять картошку собирать, да на зиму припрятывать. И свеклу с репой. Жрать народ повадился — страх берет. Жрут и жрут! Слыхал, тащ летенант, опять сегодня молокососов днем дрессируете?
— Да, приказали. В виде отдыха, перед ночным выездом. Ладно, чем мы их лучше обучим, тем нам же польза. Я вообще удивляюсь, что пока никого сгоряча не подстрелили — только один умник себе топором по ноге тюкнул. Им все смешки, балбесам.
— А запасной лагерь готов?
— Не, там возни еще много. Там же не шалаши, а землянки делают, оно хлопотнее. Опять же лопат нехватка. Черт, да у нас всего нехватка!
После плотного завтрака все пошли работать, а печально вздыхавший Лёха отправился писарить. Он отлично понимал, что работенка у него самая легкая, хотя, разумеется, тому же Семенову проще было окоп выкопать, чем страницу исписать.
А бойцу работа нашлась — привычная. Пришедший с распоряжением робкий красноармеец Хренов попросил, смущаясь, помочь в обустройстве «разряжательно-снаряжательного узла». Что это такое, сначала Семенов не понял, но когда прошел вместе с краснеющим от вопросов Хреновым где-то с полкилометра от лагеря и увидел на лысоватом взгорбке того самого техника-лейтенанта, почитывающего с карандашиком книжку «Теория взрывчатых веществ» — то сразу догадался, увязав в одно целое и грабеж склада и веселую физиономию татарина.
— Вот, привел. Командир говорит — один из лучших плотников в отряде — отрекомендовал Семенова своему начальству Хренов.
— Отлично. Нам надо здесь создать место для проведения работ с взрывчатыми веществами, необходимо оборудовать отдельную площадку — сказал техник-лейтенант.
— Не зря разведчики толковали, что по железке немцы стали составы гонять — намекнул прозрачно умелый хитрец Семенов.
— Оно самое — кивнул Абдуллин.
— Что делать надо? — взял коня за рога боец.