Лёха

Берг Николай

Когда боец велел сидящему, и совсем очумевшему от вопросов Середы, самооборонцу скинуть сапоги и верхнюю одежду, оставшись в белье только и босым, Гогун побелел как мел, понял — сейчас будут кончать. Середа хмыкнул, не очень одобрительно, но ничего не сказал. Кроме лепета о том, что он все осознал, исправился и перековался и твердо встал на путь исправления, сообщил очумевший Стецько крайне мало. Очень уж разительной оказалось отличие реальной ситуации от той, что ему казалась. Было от чего обалдеть и более тертому калачу, а не этой наглой сопле.

— Я тебе дам возможность доказать, что сейчас ты не врешь и действительно хочешь нам помогать, чтобы выжить — медленно, чтобы до

помраченного сознания пленного дошло правильно все сказанное сказал Семенов. Бурят поднятием бровей дал понять, что не вполне понимает ход мыслей товарища.

Семенов продолжил:

— Будешь тащить мешок с харчами и другой груз. Сейчас пойдем в темноте, потому хочу, чтобы ты своим бельишком был виден и ночью. А без сапогов хрен ты удерешь…

— Еще как удерет, босиком-то сподручнее — возразил Середа.

— Нет, нет, товарищи, нікуди не побіжу, не вбивайте тільки — взмолился пленный, глядя снизу вверх преданными собачьими глазами.

— Ага, так ми тобі відразу і повірили, сиди мовчки — отозвался артиллерист.

— Погодь, мы ему мешок примотаем, так чтоб не скинул. С мешком не побегаешь. Провод еще остался?

— Полно. Сторожить только эту слякоть всю ночь придется — заметил хмуро Середа. Видно было, что он начал отходить после спектакля и усталость наваливалась на него. Он жевал кусок хлеба, которым только что перекусили все беглецы, но жевал словно через силу, хотя видно было — что голоден.

— А мы его на ночь свяжем — отозвался Семенов.

— Лучше б нам за ночь уйти подальше — заметил в ответ, баюкая свою разболевшуюся не ко времени руку поддельный арбайтсфюрер.

— Идти ночами а днем спать при столь малочисленном составе — не дело. К тому же та самая возможность влипнуть в нехорошее — ночью в разы более, как и остановиться на спать рядом с тем где не надо. Нет видимости — нет движения — серьезно отозвался Семенов, не без гордости вставив в свою речь слышанное раньше от Уланова.

Середа пожал плечами.

— В сложных случаях лечшее время для броска — с рассвета и под сумерки. Точнее даже так — под сумерки бросок, ночлег, с рассветом бросок — и по обстоятельствам дневка до вечера. Идти глухими лесами тоже не вариант. В лесу надо прятаться, ночевать, добывать еду. Ходить надо по дорогам, они для того и сделаны — продолжил Семенов.

Артиллерист опять пожал плечами. Возбуждение у него проходило и устал он после свлоего спектакля, как прима балерина на премьере. Даже есть уже толком не хотелось, даже жевать было трудно, хотя голодная слабость давала себя знать.

Семенов обеспокоенно оглядел свое воинство. Потом твердо закончил:

— Самое опасное — ночевки. Ночевать потому лучше… ночью. Потому что ночью ВСЕ СПЯТ. То есть те кто не все — заметнее и их гораздо менее. В общем, сейчас вьючим на Гогуна мешок и вперед. Потом вяжем его на ночь и приходим в себя.

— А уже утром на соединение с остальным отрядом! — неожиданно бодро выдал Лёха. Потомок мигом сожрал выданные ему харчи — кусок свежего душистого хлеба и пару маринованных свеклин. По глазам было видно, что только раздразнил червячка, никак не заморил, но выглядел уже немного пободрее.

— Ага — кивнул ему дояр.

— И ночью что делать будем?

— А главный ориентир — слух. Ночью направление на железную дорогу, например, можно определить за пару десятков километров. Днем смотреть и идти, ночью — не идти и слушать.

— Ладно, годится. Ну ты, робкий пингвин, давай свети бельишком — слегка пнул сидящего томного Гогуна артиллерист. Пленный подскочил, начал стягивать с себя одежку, сначала медленно, потом видно дошло, что убивать не будут, заспешил, засуетился. Потом закряхтел под

навьюченным мешком, но даже вроде как радостно, потому как убедился — нужен он, поживет еще. Двумя кусками телефонного провода связали руки, а мешок с харчами примотали так надежно, чтобы невозможно было его сбросить. Невелика безопасность получилась, но хоть что-то. Угрозу молодой и здоровый парень тем не менее представлял немалую и потому Жанаев следовал за пленником неотступно, гордясь немножко тем, что пулемет в его руках пугал Гогуна куда сильнее, чем гораздо более опасные для пленного штыки на винтовках.

В носу у Семенова щипало и к его стыду глаза помокрели. То, что его не бросили, а вывернулись мало не наизнанку и пришли спасать, растрогало бойца, там в деревне не до того было, не успел он перейти от готовности сдохнуть безвестно и бесславно к неожиданному вызволению, а вот теперь почти рассолодился. Оглянулся стыдливо на Жанаева, тот заговорщицки ухмыльнулся и подмигнул. Мда, здорово ему нос кто-то расквасил! И Середе досталось тоже, ясно видно. Из всей компашки только потомок не битый, зато еле ноги тащит, мля зеленая. И мундирчик новый и велосипеды откуда-то взяли. А это означает, что видать грохнули они никак не меньше одного фрица. Да еще и такого красивого. И будут немцы своего искать. Опять надо ноги уносить, хотя по уму бы отлежаться бы надо было б всем хоть один денек, отоспаться, отъесться. Не получается. Не будь этого тяглового самооборонца — может и харчи бы не смогли все унести, обросли имуществом-то, а вот от бескормицы ослабели. Сейчас ребята на скору руку перекусили тем, что в мешке сверху лежало, попался под руку хлеб да свеклины эти моченые. Ну да оно и лучше, свеклу надо было побыстрее съесть, какая-никакая, а еда, хотя и бестолковая. Со свеклы дело известное — «Красный нос и понос». Зато на мозги пользительно действует. И тащить такое лучше сразу в желудках. А не на спине. Благо забрали когда все оставленные в папоротниках шмотки — оказалось, что много добра всякого нажили, тут впору не Гогуна, а коня иметь. Если б та найденка-лошадка не была колченогой из-за ранения и слабости — сами бы ее пользовали. Самооборонец словоохотливо показывал дорогу, двинули по какой-то лесной дорожке, вроде как на старую мельницу, которая уже лет десять не работала. Тропинка и впрямь была похожа на нормальную дорожку, только подзаросшую сильно.

Стемнело совсем. Встали, тяжело дыша, в кружок. Лёха брякнул гулко пустыми футлярами от противогазов. Звук получился добротный, как пара коров с боталами на шее расстарались. Все вздрогнули, а Лёха застеснялся, что даже в темноте было видно.

— Та тут на пару верст нікого немає, не почують — неожиданно трагическим шепотом выдал Стецько. Он очень старался услужить и быть полезным.

— Ну дивись, а то першим ділом ми тебе вб'ємо, якщо хто до нас сюди нагряне — расставил точки над I Середа.

— Ты, паря, помалкивай, пока не спрашивают, тебе еще свою жизнь заработать надо — обрезал говоруна Семенов.

— Встаем на ночевку? Или до этой старой мельницы побредем? — спросил артиллерист, оглядываясь.

— Встаем тут. А то черт его знает, что там за мельница. Так спокойнее — решил Семенов и все согласились. Не верил боец Гогуну ни на грош, потому свернул с тропки, нашел по-быстрому небольшую полянку. Тьма была хоть глаз коли, тем более под деревьями. Предположение о том, что его товарищи прибрали к рукам каких-то немцев подтверждалось многим — например в руках у Середы оказался металлический, похожий на портсигар карманный фонарик. Светил он тусклым синим светом, в котором худо-бедно можно было разобраться что да где, но посторонние люди и со ста метров бы такой свет не заметили бы.