Лёка
Шрифт:
Длинный смотрел на Максима, ожидая, что тот скажет дальше. Из слабого бормотания друга он так ничего и не понял. Но силы у Максима были на исходе. Он замолчал. Было очевидно, что искорка жизни в нем угасает.
– Ты полежи, отдохни, – сказал Длинный. – Потом еще поговорим! Макс, ты помнишь Федьку, нашего Фиделя?
Максим кивнул.
– Он после освобождения переехал в Удачное, на шахте работает, – сказал Длинный. – Я позвонил ему, и он мчится сюда, хочет успеть повидаться с тобой. Ты рад?
Максим опять тихонько кивнул. Сил говорить не было.
– Отдыхай,
Максим закрыл глаза. Грудь болела, но вместе с этой болью он ощущал что-то хорошее. Ожидая прихода отца Кирилла и приезда Фиделя, он погружался в то, чего не знал в течение всей своей бурной жизни – погружался в покой.
Лёка
Введение
(Городок Шахтерский, 20 июня 1992 год)
Это был отличный чемодан, замечательный чемодан, потрясающий чемодан!
Большой, кожаный, серебристого цвета, с блестящими, сдержанными застежками. Он удивительно не сочетался со всем, что было в этой комнате – и со старой мебелью, и с выгоревшими обоями, и с потрепанным, продавленным диваном. И с кучкой аккуратных, но дешевых тряпок, которая все росла и росла на этом диване, великолепный чемодан тоже не сочетался. Но это было даже хорошо, что он был настолько новым в этой комнате!
Именно с таким чемоданом и нужно начинать новую жизнь!
Семнадцатилетняя Ольга Колесник открыла старый шкаф, вынула оттуда простынь, ночную рубашку и добавила все это к кучке вещей. Оглядела кучку, критически морща красивый лоб. Пожалуй, это еще влезет. А на большее в чудесном чемодане не хватит места. Или – хватит?
– Лёка, может, все-таки возьмешь варенье? – раздалось из-за двери. – Клубничное, как ты любишь?
Девушка обернулась на голос. С раннего детства она терпеть не могла свое имя «Ольга», и потому всегда и везде требовала, чтобы ее называли только Лёкой.
Дверь открылась, и в комнату вошла мама. В руках она держала литровую банку с клубничным вареньем.
– Мам! Я же тебе сказала – никакого варенья! – с раздражением сказала Лёка. – Оно не влезет в чемодан. И вещи могут испачкаться. Хватит того, что я утюг с собой беру!
– Но можно взять с собой не только чемодан! – возразила мама. – Можно взять еще сумку. Синюю, она выглядит почти как новая! В нее и варенье поместится, и банка с огурцами!
Лёка громко, театрально вздохнула.
– Мам, я тебе еще вчера объясняла – я поеду только с этим чемоданом! Только с ним! Мне нравится этот чемодан, мама, очень нравится! Я два года работала на каникулах, замазывала щели в панельных домах, чтобы заработать на такой! И я не хочу портить его вид какими-то сумками!
Мама страдальчески вздохнула и поставила банку с вареньем на стол.
– Что же ты будешь есть в Днепропетровске, доченька? – умоляюще спросила она.
– Есть студенческие столовые, – заявила Лёка.
– Но ведь это, наверное, дорого? – произнесла мама неуверенно.
Она много лет не выезжала из родного шахтерского городка, который так и
– У меня еще остались деньги, – ледяным тоном отрезала дочь. – Это ведь мои деньги, мама? Я сама их заработала, да? Значит, и тратить могу так, как хочу!
И она принялась аккуратно складывать свои вещи в замечательный чемодан.
Мама не торопилась уходить. Она стояла у двери и нервно теребила руками передник. Она чувствовала себя очень несчастной – рано овдовевшая, рано состарившаяся женщина, от которой уезжала единственная отрада в жизни – дочь.
Ее дочь была красивой, умной, очень уверенной в себе и очень молодой. Она совсем не замечала того, какую боль причиняет маме ее отъезд. Нет, мама, конечно, знала, что Лёка не будет жить с нею всегда, что она выйдет замуж, у нее будут свои дети, свои заботы. Но ведь это могло быть здесь, в Шахтерском! Дочь могла жить, скажем, на соседней улице. Или в центре – там отличные квартиры. Да пусть даже на другом краю города – все равно можно дойти пешком за час! А огромный Днепропетровск – это так далеко!
– Доченька, может, ты передумаешь! – робко начала мама. – Здесь, в Шахтерском, можно подыскать хорошую работу…
Лёка резко повернулась.
Нет, ну мать издевается! Они об этом говорили тысячу раз! Все решено, ничего нельзя изменить! И нечего толочь воду в ступе!
Гневные слова готовы были сорваться с губ Лёки, как вдруг с улицы донесся истошный собачий лай, и через миг в дверь постучали.
– Я открою, – обреченно сказала мама.
Она развернулась и пошла открывать.
Что ж, она попыталась, попыталась в последний раз уговорить дочь не уезжать. Ответ она прочитала в глазах Лёки, хотя, конечно, и не сомневалась, что та откажется. Она с раннего детства бредила большими городами! Что ж, значит, Господь рассудил так! Значит, доживать ей свои дни в одиночестве… Но она хотя бы попыталась!
Лёка опять принялась укладывать чемодана. Это, наверное, Снежанна пришла. Она собиралась зайти, попрощаться с уезжающей подругой. Лёка не хотела, чтобы Снежанна видела, какие у нее дешевые вещи. Чистые, идеально выглаженные, но – дешевые. Да, конечно, Снежанна и так прекрасно знает, какую одежду носит Лёка, но все равно – пусть хоть сегодня не видит этих дрянных тряпок! Пусть видит только замечательный чемодан.
Дверь за спиной скрипнула. Лёка вздрогнула – она не успела упаковать все. Быстрым движением девушка накинула на кучку не уложенной одежды покрывало, и прикрыла крышку чемодана. Так было не видно.
Но это оказалась не Снежанна. В проеме двери маячил Костя Воронов.
– О, привет! – протянула Лёка удивленно. – А Снежка где?
Костя поморщился. Вот уже два месяца он встречался со Снежанной Ковтун, подругой Лёки. Именно Снежанна их и познакомила. Собственно, он никогда и не виделся с Лёкой так, чтобы Снежанна не была рядом. Но сейчас ему нужно было поговорить именно с Лёкой, наедине, без свидетелей, тем более – без Снежанны.
– Не знаю, где она, – сказал Костя хмуро. – Я это… Сам… К тебе пришел!