Лэшер
Шрифт:
Голоса за дверью провозгласили, что король желает увидеть своего новорожденного сына.
— Пожалуйста, оденьте меня, — взмолился я, — поторопитесь. Я не могу более оставаться нагим и беззащитным.
На этот раз служанки королевы с радостью исполнили мою просьбу. Через тот же потайной ход было передано распоряжение принести необходимую одежду.
Я не имел понятия о том, как мне следует выглядеть. Никогда не видел ничего подобного костюму, который был мне доставлен. Чем больше я смотрел на фрейлин и служанок, на повивальную бабку и на свою мать, тем отчетливее понимал, что за время моего отсутствия в
«Изменилось по сравнению с чем?» — можете спросить вы. Вопрос останется без ответа, ибо я его не знаю. Итак, меня поспешно облачили в костюм из зеленого бархата, принадлежавший самому высокому и худому из всех королевских придворных. Рукава украшала богатая вышивка. Короткая накидка была отделана меховой опушкой. На меня надели также позолоченный пояс, камзол с короткими полами и узкие штаны в обтяжку — натянуть их было трудно, ибо ноги мои оказались слишком длинными.
Взглянув на собственное отражение в зеркале, я подумал: «Превосходно!» Несомненно, я отличался редкой красотой, в противном случае страх, овладевший фрейлинами и служанками, был бы еще сильнее.
Мои темно-каштановые волосы еще не доставали до плеч, но были уже довольно длинны и росли с поразительной быстротой. Карие мои глаза своим ореховым оттенком напоминали глаза матери. Я надел отороченную мехом шляпу, которую подали мне служанки.
Взглянув на меня, повивальная бабка, охваченная благоговейным восторгом, повалилась на колени.
— Вот он, наш принц! — воскликнула она. — Вот он, наследник, о котором так мечтал король!
Другие женщины лишь испуганно качали головами, пытаясь ее успокоить. Они твердили, что произошло нечто невероятное и мне не бывать наследником. Меж тем мать моя, метаясь на подушках, издавала горестные вопли, призывая собственную свою мать, сестру и всех, кто когда-либо любил ее, и сокрушаясь о том, что все они теперь с отвращением отвернутся от нее. Смерть — единственное и желанное избавление, твердила она, рыдая. Не будь самоубийство смертным грехом перед Господом, она покончила бы с собой.
Но каким образом мне выбраться из дворца, подумал я. Что станется с матерью? Участь ее тревожила меня. Разумеется, она не любила меня, считала свое дитя монстром, однако я не мог платить ей ненавистью. Я знал, кто я такой, знал, где мне надлежит быть и какой удел мне предстоит. Мне было открыто все. Я знал также, что мать моя несправедлива ко мне и я не заслужил столь неприязненного отношения. Однако я не был способен выразить свои ощущения словами или объяснить, на чем они основаны. Несмотря на отвращение, которое выказывала ко мне мать, я хотел лишь одного: защитить ее.
Мы — я и все эти женщины — стояли в спальне, освещенной множеством свечей, под низкими темными потолками. Повивальная бабка постепенно успокоилась. Восторг, сиявший в ее глазах, потух. Теперь она разделяла общее мнение: чудовищного выродка необходимо тайком убрать из дворца и уничтожить.
Уничтожить! Это слово было мне слишком хорошо знакомо. « Но на этот раз все будет иначе, — решил я. — На этот раз я не намерен сдаваться так легко. Я не дам себя уничтожить. Прежние уроки не прошли для меня даром. И я во что бы то ни стало сохраню свою жизнь».
Но вот отворилась потайная дверь, и в опочивальню вошел мой отец, Дуглас Доннелейт, рослый мужчина
Все это время Дуглас находился во дворце и, получив тайную весть от королевы, поспешил на ее зов. Когда он вошел в спальню и увидел меня, лицо его выразило крайнюю степень изумления. Однако то был вовсе не ужас, который я наблюдал на лицах окружавших меня женщин. В глазах моего отца я различил проблеск родительских чувств, гордости — и даже благоговения.
— Так вот он, Эшлер, который рождается вновь и вновь, — прошептал Дуглас.
Я заметил, что у него карие глаза и каштановые волосы. Значит, внешне я пошел не только в свою несчастную мать, но и в отца. Оказывается, мое имя — Эшлер! Я ощущал, как новость — а для меня это известие было новостью — проникает в глубины моего сознания. Отец меж тем заключил меня в объятия и покрыл поцелуями. Я чувствовал себя на вершине блаженства. Но стоило мне взглянуть на убитую горем мать, как из глаз моих хлынули слезы.
— Отец, мне нельзя здесь находиться, — произнес я. — Этот дворец мне враждебен. Мы должны покинуть его без промедления.
И тут я осознал, что более ничего не знаю ни о своем отце, ни о себе самом. Но в то же время я, как уже было сказано, с рождения обладал неким знанием. То было чрезвычайно странное знание, пришедшее неведомо откуда, непоколебимое, существовавшее вечно.
Отец не нуждался в моих указаниях. Он тоже был встревожен. Он знал, что нам следует бежать.
— Увы, нам придется проститься с королевой, — тихо произнес он. — Проститься навсегда. Ее печальная участь предрешена.
Сказав это, Дуглас перекрестился и осенил мой лоб крестным знамением. Потом, не тратя более времени на разговоры, он бросился к потайной винтовой лестнице, увлекая меня за собой.
Через несколько минут мы выбрались из дворца и устремились к крытой лодке, которая ожидала нас, покачиваясь на темных водах реки Темзы. Лишь оказавшись на берегу, я вспомнил, что не успел попрощаться с матерью. Печаль и горькие сожаления о том, что я родился в столь неподходящее время, в столь опасном и враждебном мне месте, пронзили мою душу. Жестоким испытаниям, не однажды выпадавшим на мою долю, предстояло начаться вновь. Помню, что неизбежная борьба страшила меня и, будь у меня такая возможность, я предпочел бы смерть. Неотрывно смотрел я на темную гладь реки, отравленной стоками многонаселенного города Лондона, и жаждал, чтобы эта зловонная тьма поглотила меня навсегда. Перед внутренним моим взором открылся темный бесконечный туннель, из которого я вышел. Я жаждал вновь скрыться там. Слезы градом катились из моих глаз.
Крепкая рука отца легла на мое плечо.
— Не плачь, Эшлер, — сказал он. — Все, что тебя ожидает, предопределено Господом.
— Предопределено Господом? Но мать моя погибнет на костре! Как может Бог желать этого? — воскликнул я.
Мне снова хотелось материнского молока. Хотелось ощутить близость матери. Я горько сожалел о том, что не припал к ее груди напоследок, прежде чем расстаться с ней навсегда. Мысль о том, что мать моя, подарившая мне плоть, погибнет в языках беспощадного пламени, казалась мне невыносимой. Я готов был умереть, лишь бы не думать об этом.