Лэшер
Шрифт:
Таково было мое рождение, которое я описал вам, джентльмены, без всяких прикрас и преувеличений. Таковы были мои первые часы, проведенные в этом мире, полном тревог и опасностей. Доколе я пребывал во плоти, воспоминания о них не изгладятся из моей памяти. Теперь картины далекого прошлого предстают предо мной с изумительной отчетливостью, ибо я снова обрел плоть. Но имя Эшлер ничего не говорит мне. Я не знаю и никогда не узнаю, кем в действительности был Эшлер, — по ходу моего рассказа вы поймете почему.
Прошу, джентльмены, запомните мои слова. Отнеситесь к ним с полным доверием. Повторяю, я ничего не знаю о святом, первоначально носившем это имя.
В
Но, джентльмены, я обещал рассказывать лишь о том, что хранит моя собственная память. О том, что я знаю и знал всегда.
Нам с отцом потребовалось немало дней и ночей, чтобы добраться до Шотландии.
Стояла самая суровая зимняя пора, точнее говоря — первые дни после Рождества. Обыкновенно в это время года темные и жестокие страхи овладевают крестьянами. Они уверены, что в зимнюю стужу призраки умерших вольно расхаживают по земле и ведьмы беспрепятственно совершают свои злые деяния. Чтобы заглушить охватывавший души ужас, крестьяне, забыв учение Христа, возвращались к языческим верованиям. Нарядившись в звериные шкуры, с песнями и плясками ходили они от дома к дому, требуя воздаяний от своих суеверных односельчан. Таков старинный обычай.
Мы с отцом путешествовали верхом, и когда нам встречались деревенские постоялые дворы, мы останавливались там для краткого отдыха. Обычно ночевать нам приходилось на сеновале, в обществе простолюдинов. Помню, вездесущие клопы и блохи доставляли нам немало мучений и беспокойства. Делать остановки приходилось часто, ибо я нуждался в молоке. Я с жадностью пил его — теплое, только что из-под коровы. Оно было вкусным, хотя и не таким сладким, как молоко матери. С огромным удовольствием я поглощал и мягкий деревенский сыр — он тоже пришелся мне по вкусу.
Мы ехали на добрых конях, завернувшись в теплые шерстяные плащи, подбитые мехом. Большую часть путешествия я с удивлением взирал на снег, падающий с неба, на убеленные поля и на бедные деревни, где мы находили приют в крытых соломой харчевнях, вокруг которых теснились убогие хижины. Мы видели, как на лесных опушках поселяне, наряженные в звериные шкуры, разжигают костры и устраивают вокруг них пляски, надеясь таким образом прогнать злых духов. Те же, кто оставался дома, пребывали во власти бесконечного ужаса.
— Посмотри, — сказал как-то отец. — Это развалины большого католического монастыря. Вон они, там, на холме. Аббатство было построено во времена святого Августина. Его сожгли по приказу короля. То была година тяжелых испытаний и бедствий для всех, кто предан Христу. Святые обители предавались поруганию и разграблению. Монахи и священники изгонялись прочь. Статуи святых летели в огонь, витражи разбивались, и ныне, как ты видишь сам, под монастырскими сводами царит мерзость запустения. От былой красоты и величия не осталось и следа. Подумать только, все это свершилось согласно злой воле одного лишь человека, облеченного властью. По своей прихоти он разрушил то, над чем множество людей трудились столетиями. Эшлер, в этом мире много зла. Ты пришел сюда, чтобы бороться с ним.
Я отнюдь не разделял уверенности отца. Говоря откровенно, его непоколебимая убежденность, его незыблемая вера в мое высокое предназначение внушали мне опасения. Я чувствовал: мне открыто
Я обыскивал тайники собственной памяти, призывая на помощь все знания, которыми был наделен с рождения. Я уже жил прежде, в этом не было сомнений. Но я не сомневался и в том, что этому человеку, моему отцу, не могут быть известны мое подлинное предназначение и моя подлинная сущность. Я надеялся, что со временем передо мной откроется истина. Но откуда я мог знать, когда это произойдет и произойдет ли вообще?
Мы миновали развалины монастыря, копыта наших лошадей процокали по каменному полу лишенного крыши здания. Зрелище было столь печальным, что я не смог сдержать слезы. Невыносимая скорбь переполняла душу. Запустение, открывшееся моему взору, пронзило меня чувством отчаянной безнадежности. Пребывая во плоти, я содрогался от великой боли. Отец, заметив мое состояние, попытался успокоить и ободрить меня.
— Не горюй, Эшлер, — сказал он. — Наш путь близится к концу. К счастью, наш родовой замок избежал подобной участи.
Вскоре мы оказались в глухом, темном лесу, где дорога превратилась в едва различимую тропу. Я чувствовал, что в густых зарослях скрываются стаи волков. Я ощущал, что звери изнывают от голода, ощущал запах, исходящий от их шкур. Когда мы проезжали мимо нескольких хижин, затерянных в чаще, никто не вышел на наш зов, хотя из отверстий в крышах валил дым.
Постепенно дорога, становясь все более крутой и отвесной, увела нас в горы. Останавливаясь на открытых площадках, мы могли разглядеть бушующее внизу море и скалистый берег. Впервые нам пришлось ночевать, не имея над головой надежной крыши, — в лесу, под деревьями. Стреножив лошадей, мы с отцом улеглись и крепко прижались друг к другу под толстыми одеялами. В непроглядной тьме я ощущал себя слабым и беззащитным, и загадочные звуки ночного леса заставляли трепетать мое сердце.
Где-то около полуночи отец очнулся от сна. Изрыгая проклятия, он вскочил на ноги и выхватил из ножен меч. Я видел, что он в ярости, однако не мог понять ее причины, ибо вокруг царила тишина.
— Что за глупый сброд! — бормотал отец. — Трусливы и беспомощны, хоть и живут вечно.
— О ком ты, отец?
— О маленьком народе — о ком же еще. Они не получат того, что хотят. Вставай, нам больше нельзя здесь оставаться. Да и замок уже близко.
В полной темноте мы осторожно двинулись по дороге. В ту пору попасть в нашу драгоценную долину можно было двумя способами. Туда вели главная дорога, по которой беспрестанно проезжали телеги, везущие продукты на городской рынок, и морской пролив, где стояли на якоре корабли, доставлявшие товары морем. Обоими путями прибывали в долину многочисленные пилигримы, жаждущие положить свою скромную лепту к алтарю святого Эшлера, стать свидетелями чудесных исцелений, прикоснуться к гробнице святого.