Летчики

Семенихин Геннадий Александрович

— Да… — добродушно сказал Зернов. — Три года назад я был генерал-майором, а теперь… Три года! Ну, покажись каков. А поворотись-ка…

Слова прозвучали особенно мягко, душевно. Взгляд генерала ощупывал Сергея с ног до головы. Полуобняв майора за плечи, Зернов подвел его к большому зеркальному шкафу.

— Так, так, — сказал он неторопливо, и Мочалов, видевший в зеркале генерала, заметил, что улыбка сошла с его лица. Серые проницательные глаза стали грустными, задумчивыми. — Так, так. Вот она — старость, и вот она — молодость…

Рядом с Зерновым Сергей выглядел действительно очень молодо. А генерал в соседстве с майором — в пятнистом беличьем жилете,

с крупными чертами рыхловатого лица и приметной сединой на висках облысевшей головы — казался стариком. Под глазами синие тени усталости, брови над ними, густые, лохматые, стали совершенно седыми.

— Да, молодость, — заключил генерал, подвигая гостю мягкий стул. — Ну садись, рассказывай. Каким тебя ветром к нам занесло, знаю. Ветер этот нами всеми правит и именуется военной судьбой.

В большом сводчатом кабинете Зернова властвовал полумрак. Дневной свет слабо сочился сквозь тяжелые синие шторы на окнах. Тишину нарушало лишь мерное тиканье часов да тяжелое, хрипловатое дыхание генерала. Освоившись с полумраком, Сергей осмотрел комнату. На стенах кабинета в лакированных рамках висели портреты. Среди них выделялась большая копия с картины Айвазовского «Девятый вал». Генерал коротко пояснил:

— Сын рисовал… Вася. Когда на фронт уходил.

Мебель в кабинете была крепкой, массивной. Два книжных шкафа поднимались почти до самого потолка и были сплошь заставлены томами различного формата и различной толщины. Над дверью, ведущей в смежную комнату, висело охотничье ружье, в углу поблескивало пуговицами глаз чучело волка.

Мочалову показалось, что здесь каждая вещь как бы хранит прикосновение хозяйской руки. Все вместе эти вещи создавали тот особенный колорит, который мог устроить уравновешенного, задумчивого, твердого в своих поступках и решениях генерала Зернова. Не было в этой обстановке ничего крикливого, режущего глаз. Вещи, населявшие кабинет, располагали к раздумью, неторопливости. И только широкая нарядная тахта, обтянутая голубым сукном, казалась тут лишней, нарушающей общую симметрию. Но Мочалов вспомнил, что у Зернова было заведено еще на фронте золотое правило: где бы он ни работал, в его кабинете всегда стояли либо диван, либо кровать. Стол генерала, широкий, массивный, заставлен густо. На нем три телефона, большой чернильный прибор, над которым едва слышно тикают самолетные часы, вделанные в мраморную арку. Бумага, в беспорядке разбросанные карандаши. Генерал поднял на Мочалова глаза, протянул книгу в коленкоровом переплете:

— Видите, чем занимаюсь. Роберта Бернса на английском языке читаю. Раньше я английский лучше знал. Сейчас к словарю прибегать приходится. Со вчерашнего дня у меня вынужденный перерыв. Был сердечный припадок, и врач запретил трое суток показываться в штабе. Вот я и пробавляюсь понемногу этим.

— А что у вас с сердцем? — осторожно поинтересовался Мочалов.

Зернов ответил не сразу.

— Сдает мотор. Если выражаться по-нашему, авиационному, то моторесурса мне хватит ненадолго. Но это слишком неинтересная тема для встречи. Лучше поведайте, как вы. Академию успешно кончили?

— Одна четверка, остальные пятерки, товарищ генерал.

— Неплохо, неплохо. — Зернов положил на стол томик Бернса. — Ну, а личная жизнь как, детишки бегают?

— Еще нет.

— Что же опаздываете?

— Только недавно женился, — смутился Мочалов, — еще будут.

— Жена, наверное, красавица?

— Василиса прекрасная, — улыбнулся Мочалов.

— Если любишь, женщина всегда должна казаться красивой, — согласился Зернов. — Когда я тридцать с лишним лет назад

женился на своей Маше, она для меня идеалом красоты была. Для других ничего особенного, скромная сельская учительница — коса, карие глаза, веснушки. Но разве другие могут так оценить, как ты, если действительно любишь? Рад, Мочалов, что у вас с семьей хорошо. — Он постучал пальцами по краю стола. — Помните, я когда-то предсказывал, что из вас хороший командир получиться может. Думаю, не ошибся. Верно ведь?

Сергей покраснел.

— Ну, ну… Я вам сейчас не комплименты говорю. Вам сколько? Двадцать восьмой? Что же, это для мужчины зрелость. Небось силы так и бушуют, а?

Зернов вновь улыбнулся тепло, ободряюще.

— Честное слово, товарищ генерал, хочется горы ворочать, — сказал Мочалов.

— Похвально. А с летной практикой как?

— Плоховато, четвертый месяц не летаю. Академия оторвала от аэродрома.

Генерал дотянулся до мраморного пресс-папье и поставил его на чернильный прибор.

— Заранее предупреждаю, что не в этом главная трудность. Не в этом, — повторил Зернов. — Насколько мне известно, вы стали летчиком-истребителем в конце войны. Помнится, когда я сдавал дивизию, вы еще летали на «Ильюшине».

— Совершенно верно, — кивнул Сергей.

— У вас не должно быть опасений, что в летном мастерстве не удастся догнать других. Я вас знаю как упорного и настойчивого человека. Надеюсь, таким и остались? Но многое изменилось в вашей жизни. До поступления в академию вы были рядовым летчиком. Если не ошибаюсь, так?

Мочалов снова кивнул.

— Сколько у вас тогда было подчиненных? Три: механик, воздушный стрелок и моторист. Настоящего опыта воспитательной работы вы не имеете.

Зернов встал и, прихрамывая, медленно прошелся по комнате.

— Итак, в двадцать семь с небольшим лет вы стали командиром эскадрильи, Мочалов. И какой эскадрильи! — Генерал выпрямился и слегка прищурил левый глаз. — Эскадрильи истребителей. А наших летчиков-истребителей народ зовет часовыми советского неба. Хорошие и красивые эти слова. Не правда ли? К вам они будут относиться особенно, потому что вы принимаете эскадрилью, входящую в состав пограничного полка. Значит, вы должны, — Зернов повысил голос, как это делает преподаватель, дойдя в своем объяснении до главного места, — должны воспитать подчиненных летчиков именно истребителями с высоким боевым духом. У каждого из ваших подчиненных своя голова, свое сердце, свои устремления. И чтобы успешно командовать, вы должны знать психологию буквально каждого воина. Вот, дорогой мой, вот, — генерал приблизился к майору и положил ему на плечо руку, потому что тот попытался встать, — думаю, силенок у вас хватит, раз горы ворочать собираетесь. Ваша эскадрилья из молодых летчиков. Но зато, посмотрите, какие орлята! Горят! Ревнуют друг друга, если речь идет о лишнем тренировочном полете. Горячие головы, хорошие, отзывчивые сердца. А все вместе — благодатная почва, на нее только доброе семя нужно командиру сеять, и всходы будут отличными. Стало быть, дело за вами, за командиром. Верно я говорю?

— Безусловно, товарищ генерал, — горячо подхватил Сергей. — Пока я в Энск ехал, много передумал, какая большая ответственность на меня ляжет. Трудное это дело — быть хорошим командиром. Трудное и почетное вместе. Это я теперь понял.

— А раньше разве не понимал? — усмехнулся Зернов.

— Нет, не то, чтобы не понимал, — замялся Сергей, — но если говорить начистоту, были у меня некоторые колебания.

— В чем же?

— Нужно ли мне, Мочалову, после войны оставаться в армии.