Летчики
Шрифт:
— Ну что, небось спешите к товарищам обмыть орден?
Мочалов ответил с веселой откровенностью:
— Спешу, товарищ генерал. Нельзя нарушать традицию. Необмытый орден плохо носится.
— А может, записку в Военторг написать, чтобы пару бутылок вина выдали?
Предложение было таким неожиданным, что лейтенант смутился и покраснел. А генерал подошел к столу, вырвал из блокнота листок и быстро набросал на нем несколько слов.
— Записка вот, — сказал он, перестав улыбаться. — А теперь, лейтенант Мочалов, и у меня к вам есть просьба. Чарку за новый орден выпить с товарищами успеете и завтра. А сегодня останьтесь на чашку чаю со мной…
Они сидели в том же маленьком
Разговор завязывался трудно. Командир интересовался детством и юностью Мочалова, спрашивал, где тот родился и рос, чем хочет заняться после войны, хвалил за последний налет на переправу. Постепенно неловкость исчезала. С вопросов и ответов разговор перешел на связную, оживленную беседу. Отодвигая пустой стакан, Зернов неожиданно сказал:
— А ты меня растрогал, Мочалов. Сильно растрогал. Сына заставил вспомнить… Вот увидел я тебя раненого в кабине и, понимаешь… — генерал оборвал на полуслове, махнул рукой. Перейдя на простое, ласковое «ты», чего никогда не делал в отношениях с подчиненными, он поведал лейтенанту все, что знал о гибели своего сына. И у Мочалова сжалось сердце оттого, что этот большой, всегда сильный человек вдруг как-то осунулся, и в крупных чертах его лица проглянуло что-то рыхлое, старческое.
— Трудная жизнь выдалась нам, лейтенант Мочалов, — продолжал Зернов, помолчав. — Еще много предстоит потерять, прежде чем завоюем победу и простые человеческие радости для нашего народа… — Он посмотрел на огонь лампы, вздохнул. — Берегите себя, Мочалов. В каждом полете берегите. Не подумайте, что командир дивизии призывает вас к излишней осторожности. Рисковать надо, на то и война. Но всегда поступайте, как при штурмовке переправы. Вы тогда действовали в обстановке, из которой трудно возвратиться живым. Семь зенитных батарей, девятка «мессершмиттов»… А вы, по сути, мелкими царапинами отделались. Почему? Да потому, что творчески подошли к полету. Заход был блестящим, замысел и штурмовой удар тоже. И солнце при атаке учли хорошо… Вот видите, сидим сейчас и попиваем чаек, у вас на груди еще один орден, а не хватило бы вам летного мастерства, мне бы, старику, только вспоминать вас пришлось: что вот родился и прожил на нашей дорогой земле двадцать один год юноша с глазами, как у моего сына. — Зернов потер ладонью подбородок, задумался. — Буду верить, что дойдете до Берлина невредимым. После войны из вас хороший авиационный командир может вырасти, настоящий. Только получиться надо как следует. И еще одно запомните: всегда нужно советскому офицеру не этим золотом жить, — генерал выразительно прикоснулся к сверкавшим на груди у летчика орденам, — а вот этим, — тепло улыбнувшись, он дотронулся согнутым пальцем до лба Мочалова.
Было за полночь, когда они расстались. И молодой, привыкший за войну к удали и безграничному риску лейтенант унес много ценных советов… Зернова вскоре перевели на другой фронт с повышением, и больше они не виделись.
Об этом вспомнил Сергей Мочалов в первую ночь, которую проводил в Энске под гостеприимным кровом Кузьмы Петровича Ефимкова.
Лунный свет, проникающий в комнату, начал постепенно меркнуть. Негромко стучал на подоконнике будильник. «Наверное, скоро рассвет», — устало закрывая глаза, подумал майор. И сразу отступили воспоминания.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Хриплый
Майор привстал на диване и увидел: Кузьма в нижней рубахе около двери то нагибается, то распрямляется во весь свой двухметровый рост, подбрасывая на руках полного смеющегося мальчугана. Мальчик, взлетая вверх, старался коснуться рукой потолка, и когда это ему удавалось, звонко отсчитывал:
— И-и раз, и-и два, и-и три. Папка, ты обещал до десяти!
Ямочки дрожали на его улыбающемся лице.
— Это что еще за новое упражнение в утренней зарядке? — засмеялся Мочалов.
— Двойной жим, Сережа, — прогудел Кузьма. — Вовка в четыре года весит восемнадцать килограммов, что не так уж мало. Если по утрам приходит охота размяться, я его использую в качестве гири.
— Здорово! — одобрил майор, вскакивая с дивана и начиная одеваться. — Так это и есть тот самый Вовка, который, не дождавшись дяди, залег спать? А ну, подойди!
Ефимков опустил мальчика на пол, и тот сделал несколько шагов, неслышно ступая войлочными туфельками.
— А ты откуда меня знаешь, дядя? — Он смело рассматривал Сергея подвижными черными глазенками. — А я знаю: тебе папка про меня писал. Давай знакомиться. — Он протянул ручонку.
— Смотри, как принципиально ставит вопрос, — засмеялся Ефимков, продолжая заниматься гимнастикой. — Сразу виден мужчина во всех повадках.
— Ты приехал из Москвы, а зовут тебя дядей Сережей, — продолжал малыш.
— Верно, только почему говоришь взрослому дяде «ты», разве так можно?
— Можно, — убежденно заключил Вовка. — Мне папа сказал, что даже до пяти лет можно, а с пяти я всем буду «вы» говорить, и мне так будут.
— Безусловно, — кивнул головой майор, застегивая запонки на рукавах рубашки.
— А ты в Москве где жил, на Красной площади? — продолжал Вовка свой допрос, не без труда выговаривая букву «р». Несколько раз он все же сбился и, даже называя свой возраст, вместо «четыре» выговорил «четыле», но слова «Красная площадь» произнес старательно, без запинки. Мочалов, натягивая сапог, отрицательно покачал головой.
— Нет, Вовка, не там.
На лице мальчика отразилось разочарование.
— А я, если бы в Москве жил, то обязательно на Красной площади.
— Ну, конечно, для тебя там специальный дом строят.
— Конечно, — согласился Вовка. — Как только построят, мы с папой в Москву переедем.
— Вот это находчивость, — одобрил майор. — Оказывается, Кузьма, твой Вовка претендент на квартиру в столице. Ну, ладно, хлопец, получи игрушки. — Мочалов достал из чемодана заводной танк, красный мотоциклет с люлькой и лихо улыбающимся жестяным водителем и отдал мальчику. Вовка поблагодарил и убежал.
Ефимков беспокойно посмотрел на будильник, сложил губы буквой «о» и присвистнул:
— Нужно торопиться, Сережа. — Кузьма, чуть ссутулившись, проскользнул в соседнюю комнату. Дверь за собой он оставил неплотно притворенной, и Сергей услышал приглушенный голос Галины Сергеевны:
— Почему не разбудил?
— Галинка, милая, — громко зашептал Кузьма, — мы с Сережей в летной столовой позавтракаем.
Кузьма стал шептать тише. Мочалов с улыбкой подумал: «А ведь по-настоящему любит ее, чертяка!»