Летчики
Шрифт:
— Он, Сережа, — подтвердил Ефимков, вынося из соседней комнаты большую подушку и стеганое одеяло, — ты еще в то время на «Ильюшине» летал. Может, и генерал тебя помнит?
— Должен помнить, — тихо произнес майор и задумчиво посмотрел в разрисованное морозом окно, за которым стонала ветром январская ночь.
Галина Сергеевна быстро постелила гостю на диване, положила на стул рядом теплую летную куртку мужа, чтобы можно было накрыться, если к утру станет холодно.
Прежде чем затворить дверь, Кузьма обернулся и, покачивая головой, прогудел:
— А поговорили мы с тобой славно. Да-а, славно, — глаза у него
ГЛАВА ВТОРАЯ
Мочалов слышал, как в соседней комнате щелкнул выключатель. Силясь заснуть, он перебирал в памяти прошедший день. Помимо встречи с Кузьмой Ефимковым, значительной была новость, что авиационным соединением командует генерал Зернов. Много, ой, как много всколыхнула в памяти у Сергея эта фамилия! Нет, генерал не мог его забыть, и первая их встреча будет взволнованной, радостной и вместе с тем до боли грустной…
Есть такие поступки и события, которым суждено становиться важным рубежом в биографии человека. Именно о них человеческая память хранит долгое воспоминание, озаряемое радостью или печалью в зависимости от того, что внесли в жизнь эти поступки. Так и у Сергея Мочалова было в сорок четвертом на фронте.
…Шесть месяцев Мочалов служил в штурмовой дивизии, которой командовал Зернов. В подчинении у Зернова было много летчиков, и почти каждого генерал хорошо знал в лицо. Но далеко не с каждым у этого сдержанного, малообщительного человека возникали такие отношения, какие неожиданно для обоих возникли между ним и Мочаловым.
Сергею не спалось. Одной неразрывной цепью вставали в памяти картины минувшего.
…Стоял жаркий август 1944 года, и над фронтовыми дорогами кружилась сухая, едкая пыль. После полудня Зернову принесли телеграмму. Оперативный дежурный, худой веснушчатый лейтенант, услышав короткое «идите», щелкнул каблуками и скрылся за дверями кабинета, устроенного в маленькой комнате крестьянского домика, занятого под штаб. Зернов развернул серый телеграфный бланк. Командир стрелкового корпуса, ведущего бой на подступах к большому городу, телеграфировал:
«Повторите штурмовиков. Несмотря на три налета, переправа осталась цела. Крупные силы противника уходят».
Зернов отложил телеграмму. В самом деле, положение осложнялось. В течение дня он посылал на штурмовку три группы «Ильюшиных», потерял при этом два самолета, а переправа так и осталась непораженной. Прикрытая несколькими зенитными батареями, она казалась летчикам неприступной крепостью, и командир штурмового полка всякий раз после возвращения очередной шестерки самолетов сухо докладывал:
— Цель не разбита, товарищ генерал.
До захода солнца оставалось три-четыре часа. Занавеска в окне была задернута наполовину. Генерал видел убегающую на запад сухую, пыльную дорогу, на которую уже начинали ложиться тени от деревьев, и думал: «Скоро наступит вечер, потом ночь; танки и автомашины противника будут уходить через переправу на другой берег…»
Он вызвал по телефону командира полка и, как всегда с ним
— Подполковник, нужно повторить вылет.
Телефонная трубка молчала минуту. Зернов знал, что подполковник Василевич, человек рассудительный и осторожный, привыкший в бою беречь своих людей, думает над ответом.
— Как вы полагаете, — сказал Зернов, не дожидаясь, когда Василевич заговорит, — что, если пойти на хитрость и вместо группы послать на цель пару «горбатых», но под сильным прикрытием истребителей? Заход построить с запада, с тыла противника. Внезапная атака со стороны солнца в часы заката способна принести успех. Как вы думаете, а?
Генерал посмотрел в трубку телефона так пристально, словно мог увидеть в ней лицо Василевича. Он имел привычку в разговоре с подчиненными произносить это «как вы думаете» отнюдь не тогда, когда в чем-нибудь сомневался, а в ту минуту, когда, взвесив все плохое и хорошее, принимал то единственное, командирское решение, в котором никто уже не мог его поколебать, когда все уже было обдумано и рассчитано и, по сути дела, то, что он говорил, было приказом.
— Да, товарищ генерал, так будет лучше, — послышался далекий голос командира полка. — Такая атака — полная неожиданность для врага. Отберу самых крепких летчиков. Поведет лейтенант Мочалов, это из недавно пришедших. На полигоне он бомбил точнее всех.
— Смотрите сами, — ответил неопределенно Зернов. — Полигон и война не одно и то же, но раз вы уверены в летчике, назначайте его ведущим. Пришлите Мочалова ко мне после того, как маршрут будет проложен. Задание ответственное, и я бы хотел перед вылетом поговорить с летчиком сам.
Зернов положил трубку. Высокий, бритоголовый, он поднялся над столом, сразу заполнив собой чуть ли не половину кабинета. При быстром движении простреленная нога отозвалась тупой болью. Генерал, хромая, подошел к окну и отдернул занавеску. Высокое голубое небо заполнило глаза, и Зернов уловил далекий нарастающий гул авиационных моторов. Над степью в растянутом правом пеленге проплывали штурмовики, образуя уступ, чем-то напоминающий полет стаи птиц. Генерал проводил их долгим тоскующим взглядом. С тех пор как в 1941 году над Тильзитом зенитный снаряд разорвался в штурманской кабине самолета, который вел на цель Зернов, и крупный осколок раздробил кость, ему категорически запретили подниматься в воздух.
Когда «Ильюшины» скрылись, Зернов снова сел за стол. Его серые прищуренные глаза впились в исчерченную красными и синими стрелками карту-двухкилометровку. Кто-то громко постучал в дверь. Не поднимая головы, генерал сказал «войдите» и только секунду спустя оторвался от карты. Перед ним стоял стройный смугловатый юноша в сером летном комбинезоне с короткими рукавами.
— Лейтенант Мочалов по вашему приказанию прибыл! — доложил вошедший.
Генерал указал на стул и попросил достать карту с маршрутом. Лейтенант торопливо расстегивал планшет. Зернов машинально наблюдал, как его тонкие, длинные пальцы старательно разглаживали карту на сгибе. Внимательные глаза командира дивизии, всегда успевавшие при встрече с малознакомым человеком что-нибудь ухватить и запомнить, остановились на правой руке летчика. На ней виднелась незамысловатая татуировка: якорь и корабельная цепь. Верхняя губа генерала подернулась в усмешке.