Левантевски, шприц!
Шрифт:
На этот раз пациентом оказался субтильный молодой человек с грудной клеткой голодающей канарейки. Он лежал на низком диванчике, часто дыша и периодически поскуливая, видимо, в попытке издать героический стон. Услышав шаги, он приоткрыл один глаз и патетическим жестом протянул окровавленную руку в сторону медиков.
– О-о-о! – Многозначительно сказала Лиза, тщательно изучая выданную ей конечность, покрытую сетью мелких порезов. – Ну что я могу сказать. Рана, безусловно, ужасная.
Левантевски тихонько хихикнул и покачал головой.
– Да. Ужасная. Но жить вы, к сожалению, будете.
– Почему к сожалению? – Обомлев спросил пациент.
– Потому что после подобного очень высок риск умереть со стыда, – ухмыльнулась врач и парень опустил глаза.
– Да понял я, – страдальчески протянул он, – но у меня дома, к несчастью, не нашлось достойного оружия, чтобы умереть красиво, как и положено дракону.
Парень потер покрасневшие глаза и на минуту отвернулся. Лиза что-то сосредоточенно искала среди медицинских артефактов.
– Все драконы как драконы, – продолжал уныло вещать молодой человек, – здоровенные подкачанные мужики. Да все у них большое! Ну вы поняли, да? – Он всхлюпнул носом и потер лицо рукавом с какой-то сердитой энергичностью.
– Поняла, поняла, – успокаивающе произнесла Лиза, бинтуя страдальца. Левантевски сумрачно сопел у нее над ухом, но не осмеливался заговорить, чтобы предложить заговор на заживление. В конце концов, парень хотел красивого суицида? Вот и пусть теперь девушкам головы морочит своей забинтованной лапкой.
– Ну вот. А у меня … эх! Да вы же видите! Я и не говорю никому, что я дракон – засмеют же.
– А вы дракон? – Заинтересованно спросила знахарица, ловко фиксируя кончик бинта. Паренек закатил глаза и томно вздохнул.
– Младший сын герцога Эрргарда, – с тоскою ответил он, – восемнадцатый. Оттого, видать, и такой жалкий. Настолько жалкий, что даже умереть достойно не могу.
– Вы не жалкий, – врач сочувственно похлопала его по плечу.
– Да? – Вскинул глаза парнишка и просиял. – Спасибо!
– Нет, не жалкий. Вы занудный.
Больной напрягся. Фельдшер тоже.
– Но, согласитесь, это все же лучше. – Лиза завершила свой титанический труд и ласково улыбнулась. – В конце концов, это не так уж и страшно. Вы, к примеру, можете выдать себя за строго упорядоченную личность, любителя порядка и дисциплины. За это вас будут уважать.
Дракон медленно моргнул. Растерянно глянул на Левантевски – тот развел руками и пожал плечами.
– Вы уже передумали умирать? – Строго спросила Лиза. – Очень это рекомендую. Жизнь прекрасна и удивительна, если … если … придумайте сами. Тут может быть много вариантов.
Парень неожиданно оживился и принял вертикальное положение, усевшись на своем вычурном диванчике, обтянутом пафосной ало-серебряной парчой.
– Ну а ты, знахарица, для чего живешь эту свою распрекрасную и удивительную жизнь? – Как-то странно усмехаясь спросил он. Лиза тоже оглянулась
– Ну-у-у …, – Лиза на мгновение задумалась, затем слегка кивнула каким-то своим мыслям и сообщила, интимно понизив голос, – я ж вра … знахарица. Цель моей жизни – чтоб всем было хорошо и никто не болел. Это вкратце. Ну и чтоб мне тоже было хорошо.
– И что же ты для этого делаешь? – С подозрением спросил восемнадцатый отпрыск дракона. – Я может тоже хочу жить, но не знаю для чего.
– Для начала – просто живите. – Лиза на шаг отступила к двери. – Пусть бесятся ваши враги и радуются ваши родители. По-моему, обе причины достаточно веские, чтобы жить дальше. А там – глядишь и еще какие-нибудь причинки подтянутся. Всего хорошего, не болейте!
Она стремительным шагом покинула комнату, опасаясь, что этот занудный нелюбитель жизни втянет ее в какие-нибудь философские дебаты. Помощь она ему оказала? Оказала. А со смыслом своей занудной жизни пусть разбирается сам.
В карете уже ныла незатейливая мелодия, означающая, что снова нужно куда-то ехать и кого-то спасать. Левантевски покачал головой и что-то сделал, мелодия оборвалась, а в воздухе развернулся полупрозрачный лист с первичными данными. Фельдшер вгляделся в него, щурясь, затем застонал в голос, отчаянным жестом вцепившись в свои роскошные кудри.
– Опять! Опять этот поганец чепыздрюковый! – Трагически возопил он. – Да когда ж он сдохнет-то уже?!
– Так, отставить «сдохнет»! Не в мою смену, ясно? – Лиза вгляделась в лист и безнадежно прицокнула языком. – Короче, я в ваших письменах ничего не соображаю. Давай, переводи мне, что там за особый пациент нам достался? Какой-то из постоянных, что ли?
– Еще бы! – Тоскливо вздохнул Левантевски, пытаясь пристегнуться, затем махнул рукой и потянулся к окошечку. – Арч! Улица Весенних цветов, предпоследний дом. Ну ты понял. Давай только медленно, а? Мне нужно настроиться и взять себя в руки.
Он закрыл окошечко, зажмурил глаза и скорчил серьезную рожу. Лиза с недоумением поглядела на весь этот театр, затем болезненно ткнула фельдшера указательным пальцем под ребра.
– Я так и не поняла, что случилось-то? И почему мы едем медленно? Этот наш зверский шеф сожрет нас со всеми чемоданами, если узнает. Давай уже, рассказывай.
– Чего там рассказывать, – вздохнул Левантевски, – вот сейчас приедем и сама все поймешь. Только пожалуйста, попридержи свои странные шуточки. Этот тип нам уже который год мозги ест и никакая хворь его толком не берет. Да он и не болеет-то по-настоящему. На всякую ерунду вызывает нас, а гонору!
Лиза удивленно вскинула брови – тоже мне, новость! Да у нее на родине каждый второй пациент именно таким и был. Ну хорошо, пусть не каждый второй, но многие все же. Казалось бы, фельдшеру давно уже следовало привыкнуть к этому. Размышляя об этом, она не заметила, что они плавно снизили скорость и остановились.