Лупетта
Шрифт:
—Ну как всегда, а еще друг называется...
— Не злись, в следующий раз притараню. Давай рассказывай, долго тебя здесь коновалы пытать будут?
—Говорят, на следующей неделе выпишут.
—Так ведь это надо отметить!
—Взял?
—А ты как думаешь?
— Пошли тогда на черную лестницу, если рвачи увидят, такой пердеж поднимут... И куда опять тапки подевались, посмотри под кроватью, а то мне больно наклоняться...
— Ну, ты, блин, инвалид, я бы на месте коновалов тебя давно в расход отправил!
— Вот когда сам загремишь сюда после получки, я на тебя посмотрю!
—Типун тебе на язык!
— А-а-а, испугался, погоди, давай сюда, под лестницу, береги темечко...
— Ну, за твое здоровье!
— Нет, погоди, Посмотри, там никто не идет? Теперь можно... Э-э-х, хор-р-рошо пшла!
—Я смотрю, ты на глазах поправляешься.
—Так это ж лучшее лекарство, е-мое!
А
А ты сегодня лучше выглядишь, нет, вправду лучше (о господи, как он изменился, я даже сначала не узнал, лысый, как колено). И цвет лица у тебя стал здоровее (какая желтая кожа, а эти ввалившиеся глаза, главное — не подавать виду). Так это и есть твои капельницы, ну ничего страшного, я думал, все гораздо хуже (только не смотреть на его плечо, из которого торчит эта дурацкая коряга с проводами). Я тут тебе фруктов принес, что, даже от бананов тошнит (уже и фрукты не ест)? Ну ладно, я оставлю, может быть потом захочется... хорошо-хорошо, как скажешь, заберу с собой (чего он злится, как будто я виноват в том, что он заболел). Ну, рассказывай, как себя... как ты... (боже, о чем спросить-то). Я, смотрю, вам тут ширмы выдают, может и мне для тебя попросить, удобно ведь, можно от соседей отгородиться... Прости пожалуйста, я не думал, что это только для них(какой кошмар ну и ляпнул, лучше бы вообще молчал!). М-м-м, тебе еще что-нибудь надо, может книжки какие-нибудь принести, совсем не читаешь, а это зря, правда зря, я бы на твоем месте... (что я несу!!!). Что ты сказал, не слышу, погоди, дай наклонюсь (ну и запах!). Хочешь побыть один? Хорошо-хорошо, мне уже и так пора идти, ты только держись, обещаешь, скажи, ведь ты на меня не обиделся из-за ширмы, я ведь не знал, нет, честно, не знал...
Раковая шейка на вас не обижается, други мои, правда-правда, раковая шейка вообще ни на кого не обижается, она теперь белая и пушистая, ваша раковая шейка, каждая ее лимфатическая клеточка обвита душистыми щупальцами смерти, они гладят, ласкают ее, убаюкивая своими нежными прикосновениями, и такие примитивные чувства, как радость, печаль или обида, остались далеко-далеко позади.
Не ходите, дети, к тем, кому рак на горе свистнул, друзья познаются не здесь.
Интересно, речь здесь идет о секрете победы или о выделениях неведомой мне барышни Вики — яркий бумажный прямоугольник, пустая упаковка, впопыхах брошенная на незастеленную кровать, все равно никто не заметит, разорванная упаковка, которую забыли выкинуть перед долгожданным свиданием, превратившим... превратившем, вши, всюду вши, прервавшемся на самом неожиданном, самом причинном месте, сюрприз-сюрприз, да что с тобой такое, я сам ничего не понимаю, это в первый раз, мягкотелый лилипут на пороге пещеры, ждущей Гулливера, поролоновое лоно, плотно набитое кокосовой стружкой наркоза, бесполезные слова, бесполезные руки, бесполезное бегство в ванную, горькая ухмылка, ну почему я такая невезучая, и что нам теперь делать, мне остается только повеситься, не говори глупости, сходи-ка лучше за сигаретами, ты же не куришь, я прошу тебя, сходи, лихорадочное выворачивание одежды, не попасть в брючину, прыжки, пуговицы, ключ не беру, ты откроешь, нет, без шуток, откроешь, какие уж тут шутки, зигзагообразное перемещение по коридору, где же буфет, чужое мычание, дайте пачку сигарет, все равно каких, подороже, с вами все в порядке, молодой человек, на вас лица нет, с молодым человеком все в порядке, ну нет на нем лица и нет, не обращайте внимания, с кем не бывает, а что, интересно, на нем вместо лица, морда, маска, живое мясо в сетке сухожилий, полиэтиленовый пакет, наполненный кровью, железная каска со сломанным рогом, помойное ведро с пустым презервативом, квадрат Малевича, космический вакуум, черный чулок с прорезями для глаз, всем лежать, а тебе стоять, стоять, я сказал, анаболический шок, мы теряем его, доктор, что делать, доктор, нужен прямой массаж души, вот черт, я забыл номер двери, здесь, извините, нет, здесь, извините, нет, здесь, извините, нет, здесь, а, вот ты где, уже оделась, на, закури, слезы, кашель, больше не могу, я хочу уйти отсюда, прямо сейчас, ты меня слышишь, как хочешь, шершавый ковролин,
Нужно сильно зажмуриться, отвернувшись от ночных глаз улицы, чтобы сделать глубокий вдох и сказать, тебе будет не очень противно, если я провожу, как хочешь, может взять машину, нет, мне нужен воздух, спустя полчаса, а мне нужна ты, молчание, если хочешь, можешь остаться у меня, куда ты ночью поедешь, нет, я серьезно, не хочу отпускать тебя в таком состоянии, в каком еще состоянии, но я же вижу, что с тобой творится, оставайся, хорошо, я не против.
Двор за нашими спинами захлопывается с плотоядным лязгом, гармошка лестницы под ногами сжимается и разжимается, наигрывая что-то из Пьяццолы, пришли, сейчас я открою дверь, только свет зажигать не буду, все уже спят, смотри не споткнись, а то соседей перебудишь, ботинки пока не снимай, осторожно, шкаф.
«Вот здесь я и живу, — устало улыбается внезапно повзрослевшая Лупетта. — Извини, что не прибрано, я просто не думала, что ты... Что мы... Что я вернусь не одна. Возьми мамины тапки. Сейчас я освобожу кресло, чтобы дать тебе сесть». Лупетта быстро запихивает в шкаф разноцветную гору платьев, блузок и юбок. Видимо, долго выбирала, как нарядиться в этот вечер. Но я на нее не смотрю. Не смотрю по той простой причине, что мой взгляд прикован к яркому бумажному прямоугольнику, пустой упаковке, впопыхах брошенной на незастеленную кровать, нервно разорванной упаковке от колготок с истошно вопящей надписью: Victoria's Secret Fashion Legwear. Satisfaction Guaranteed!
Нельзя сказать, что все в нашей палате не любят посетителей. Скорее они вызывают здесь чувство, которое можно назвать заинтересованным равнодушием. Это чем-то похоже на реакцию аквариумных рыбок на поведение человеческой руки. Да, они откликаются на постукивание и тянутся к сыплющемуся сверху корму, но холодная рыбья кровь не нагреется ни на градус от вашего появления по ту сторону мутного стекла.
Бегущие к смерти не оглядываются на живых. Черную зависть и раздражение вызывает здесь только один вид человеческих существ. Правда, эти недостойные чувства никогда не выплескиваются наружу. Более того, окажись вы вместе с виновниками их появления в палате, ни за что не догадаетесь, что в воздухе заискрилась вольтова дуга ненависти. Напротив, с ними здороваются всегда нарочито весело, громко спрашивают, как дела, а перед расставанием наперебой желают удачи. Но при этом для всех, кто лежит в палате, каждое из этих существ отмечено пылающим кровью клеймом, клеймом с восхитительным словом РЕМИССИЯ.
Да, перед вами те онкологические больные, кому удалось одурачить Косую, обмануть ее, или же обмануть себя, что по сути одно и то же. Они лежали здесь, рядом с нами, под этими же капельницами, с точно такими же катетерами, и так же громко стонали, и лысели, и блевали, и молили Бога о смерти, молили, черт возьми! Но теперь они, как ошизевшие подводники, чудом спасшиеся из утонувшей субмарины, ходят с блаженными улыбками на устах и благодарят Бога за то, что он подарил им вторую жизнь. Вы только посмотрите на их сияющие глаза, когда они говорят о невыразимом очаровании леса, которое им раньше не доводилось ценить, о теплых слезах дождя, высыхающих на их благодарных щеках, о собачках-птичках-букашках-таракашках и всяческих других божьих тварях, копошение которых вызывает у них неподдельное умиление.
Жизнь прекрасна, господа умирающие! Прекрасна как никогда! Жаль только, что для того чтобы в этом убедиться, причем без тени сомнения, нужно хотя бы один раз умереть понарошку. Так, чтобы сначала поверить, что ты вот-вот сгниешь в страшных судорогах, а потом воскреснуть и посмотреть на мир безгрешными глазами Лазаря. А всем остальным, господа умирающие, этого постичь не дано. Даже обидно. Ей-богу, на месте Всевышнего я бы заразил какой- нибудь разновидностью рака каждого живущего на земле. С чуть-чуть подправленными шансами на ремиссию, скажем пятьдесят на пятьдесят. Клянусь, все выжившие тут же обрели бы самую безукоризненную веру. И блюли бы все заповеди с рвением, достойным носорога, да так, что даже щеку некому бы было подставлять. И черт с ней, со свободой воли.
Есть только одно «но» в этой идиллической картине. Ремиссия, как известно, создание Божье, но создание коварное: в любой момент оно может обернуться дьявольской тварью по имени Рецидив. И куда тогда деваются сияющие улыбки счастливчиков, скажите на милость? Почему же они снова стонут, лысеют, блюют и еще пуще прежнего молят о смерти? Нет, вы подумайте: пуще прежнего! А как же невыразимо очаровательный лес, слезы дождя и все такое? Где любовь к букашкам-таракашкам, а? То-то... Вот почему когда я смотрю на бесправных жителей страны с чудесным названием Ремиссия, они вызывают у меня не черную зависть, а тихую, спокойную жалость.