Лупетта
Шрифт:
В каждую нашу клетку заложена программа гибели, но в нормальном состоянии она выключена. Гены, отвечающие за включение этой программы, шутники-гематологи обозвали суицидальными. В определенный момент суицидальные гены активируются и запускают весь механизм апоптоза, что и приводит к гибели клетки. К генам-истребителям относится прежде всего ген, кодирующий белок р53. Этот белок включает апоптоз не только если в ДНК появляются повреждения, но и во многих других случаях. Мутантный белок р53 лишен способности выполнять эту функцию и поэтому не может остановить развитие раковой опухоли. В злокачественных опухолях, в отличие от доброкачественных, много клеток с мутантными формами р53, что нередко связано с плохим прогнозом лечения злокачественных новообразований. Мутировавшие опухолевые клетки нередко оказываются резистентными (нечувствительными) к лучевой и химиотерапии.
Умением убивать достоинства гена-истребителя не исчерпываются. Как выяснилось, он самым непосредственным образом влияет и на скорость старения организма. Лабораторные исследования последних
Это открытие легло в основу забавной гипотезы, что старение — лишь побочный продукт постоянной борьбы организма с опухолевыми клетками. Другими словами, старостью мы откупаемся от рака. Если бы онкологической угрозы не существовало, киллер р53 не заваливал бы наши клетки по приказу босса, и мы бы жили долго и счастливо. Можно подумать, что ген-истребитель внедрен в организм человека искусственно, чтобы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно.
Но мы же не настолько наивны, верно? Такие мысли даже не приходят нам в голову. Да разве можно думать о подобных глупостях, шурша синими бахилами по ковру из опавших клеток в исполненном осеннего очарования гемопоэтическом лесу. Красные, желтые, коричневые клетки со ссохшимися ядрами и ломкими мембранами — руки сами тянутся сплести из них неповторимо прекрасный венок. Венок, который станет лучшим украшением для пенька, что остался от глупого дерева, решившего, будто для него осени не существует. Возомнившего, что его листья не опадут в положенный срок. Какая чудовищная ересь!
Дни поздней осени бранят обыкновенно, но мне она мила, читатель дорогой...
Напоследок еще остается хлопок, почти бесшумный хлопок одной ладони, после которого наступает долгожданное просветление, внезапное облегчение от мучительного мозгового спазма, господи, хорошо-то как, томный морок позади, позади призрак вымышленных чувств, и чего тут было убиваться, скажите на милость, зачем, спрашивается, думать, за что мне такая чудовищная кара, когда по здравом размышлении то, что казалось казнью, на самом деле было освобождением, путевкой в жизнь из темницы замыленного дурмана, камеры пыток выдуманной любовью. И если это ложь, то ложь во спасение, ведь в противном случае придется сделать с собой какую- нибудь гадость, а самообман не стоит суицида, даже если это двойной самообман.
Но как только я окончательно поверил в то, что все произошедшее было всего лишь наиболее удачным поводом прервать пропитанный выдуманными чувствами роман, напоминания об этом поводестали преследовать меня с регулярностью параноидального бреда. Казалось, какой-то бес зло подшучивает надо мной, то и дело подсовывая под нос статейки о синдроме ожидания неудачи, направляя в уши радиопередачи о различных видах дисфункций, гогоча рыбьим тисканьем обкуренных тинейджеров в позднем вагоне метро. Чашу терпения переполнило телевизионное интервью популярного кинорежиссера, где снова замаячил призрак ночи, которую я так хотел забыть. «Комплекс прекрасной дамы — это очень древняя вещь, — со знанием дела рассуждал знаменитый сердцеед. — Менестрель обращался в своих стихах к даме, которая была недоступна. Он и представить себе не мог, что она может стать доступна ему физически». — «А у вас в жизни так было?» — неожиданно перебил интервьюер. «Да, у меня было... — Загорелое лицо на экране помрачнело. — Была женщина, я очень влюбился в нее, у меня было ощущение полета, душа покинула тело... » — «Это было в ранней юности, и она вас не полюбила?» — «Нет, она ответила взаимностью в гораздо большей степени, чем мне нужно было, чтобы не касаться земли. Я был уже зрелый человек, молодой мужчина... Нет, не в этом даже дело. Должна быть гармония между ангелом и животным. Если животное покинет тело — это тоже не человек уже, у него нет температуры. Температура тела — это мясо, это животное, когда эта гармония нарушается, он как бы теряет материальную оболочку...»
Где-то через пару тысяч лет я вспомнил, что у меня есть компьютер. Достаточно было нажать несколько кнопок, услышать серию коротких щелчков, характерный скрежет, а затем растереть до боли глаза, чтобы светящееся пятно перед глазами распалось на несколько дрожащих строчек:
Здравствуй
Я не знаю, что происходит с тобой. Я не знаю, посмотришь ли ты когда-нибудь эту почту. Я не знаю, будет ли что-нибудь между нами. Жизнь жестока... Сегодня мама позвонила мне из Парижа. Говорили о какой-то ерунде. Я почему-то поняла, что она не особенно там счастлива. Я почувствовала какой-то детский страх, как будто меня оставили ночевать в темной комнате одну. Я села на кровать и заплакала. Первый раз по-настоящему за все это время.
Здрасте... Простите, а в этой палате... Ой, вот ты где! Тебя за этой капельницей не разглядишь. Ну что, приветики, не ждал, да? Какие мы злые, поцеловать- то нас можно или сразу уйти? Перестань дуться, я уже тут, так что смирись с этим, ладно? Хочешь, чтобы я обиделась, что ли? Сам знаешь, меня лучше не обижать, потом долго будешь прощения просить. Ну все, мир, дружба, жвачка? Вот и хорошо. Как тебе эти ирисы? Красивые, правда? Я подумала, что тебе с ними будет хоть немножко приятней.
... Уже просит прощения. Простит, как тут не простить. Милые бранятся — только тешатся. Просто не ожидал ее увидеть, вот и распсиховался. А она очень даже ничего. Конечно, далеко не такая красавица, какой ее здесь представляли. Совсем не такая. Да, кто здесь точно поправится, так это Руслан. Не успели положить в палату, а он уже всем уши прожужжал, как извелся по своей Людочке, которой запретил приходить в больницу... Вот за что я не люблю эту химиотерапию, так это за то, что от нее так сильно слезятся глаза.
У Бодрийяра я как-то нашел странное откровение: «Женщина его жизни — вот выражение, которое не имеет смысла. На самом деле так: либо женщина, либо жизнь. Совместить же одну с другой невозможно. Слишком сильная конкуренция».
Прочтя эти строки, я искренне удивился. Как же так? Ведь жизнь, настоящую жизнь, нельзя представить без не менее настоящей любви! Лишь тогда можно говорить о седьмом небе в алмазах, чартерных полетах во сне и наяву и прочих аттракционах сердечного диснейленда. Впрочем, к таким высотам я никогда не стремился. Боже упаси! Мои маленькие любови, подобно крокодилам из знаменитого анекдота, летали «низенько-низенько», едва отрываясь от земли. Большего от них не требовалось. И если одна из холоднокровных тварей, презрев законы гравитации, норовила взмыть зеленой свечкой к звездам, она тут же получала по башке суковатой палкой язвительной самоиронии: «Ты чё, паря? В любовь решил поиграть?»
Но в то же время я не считал себя каким-то аутсайдером высоких чувств. Слагал сонеты, и какие! Дарил округляющие глаза подарки, сочинял сочащиеся патокой комплименты, малевал сусальные портреты, вот только мадригалы под балконом любимых не пел, каюсь, да и то лишь потому, что медведь на ухо наступил. Доводилось ли мне обманывать? Разумеется, да — так же, как и быть обманутым. Страдал ли я? О, еще как, но только до новой «встречи с прекрасным». Мнил ли я себя при этом Дон Жуаном? Ни в коем разе — по сравнению с достижениями отдельно взятых приятелей счет моих побед был смехотворно мал. Но в то же время мне было бы о чем вспомнить на свалке.