Любимчик Эпохи
Шрифт:
— Абдуд Жамилов, — прапорщик осмотрел солдатика сверху вниз, — как тебя мама-то называет?
— Абик, эээ. Абик Абдуджамилов, — дружелюбно разъяснил таджик.
— Ты че, из аула? — усмехнулся Курбатов.
— Так точно, командир, эээ.
— Че, баранов стриг?
— Лечить баран! — пояснил добродушный таджик. — Болеть баран, я лечить, эээ, ветеринар я учить.
— А тут еще один лечитель есть, так? — харкнул в траву прапор. — Кто из вас?
— Я — студент мединститута, — отозвался Родион.
— А в армию нахера пошел? Для вас же, студентиков,
— Решил и пошел, — буркнул Родька, — отслужу, вернусь на факультет.
— Ну, эт если тебе мозги тут не отобьют, — усмехнулся командир.
— Пусть попробуют. — Родион изнывал под палящим солнцем.
Прапор сделал шаг навстречу и коротким хуком пробил Родьку под дых. Тот крякнул, согнулся от неожиданности и молниеносно врезал Курбатову в челюсть. Командир отпрянул, сплюнул кровавую слюну и растянул красный рот в улыбке.
— Ниче, студент, зачет. Выроешь пятьдесят метров, посидишь пару суток на гауптвахте, а еще раз высунешься — на три года в дисбат.
— А м-мы п-прыгать когда-нибудь б-будем или т-только т-траншеи рыть? — раздался неуверенный голос сбоку.
— Это кто здесь такой умный? — Прапор был злой и веселый.
— Г-гринвич, — отозвался худой солдат в прилипшей к груди гимнастерке.
— Еще один Гринвич?
— Еще од-дин.
— Родственники?
— Б-братья.
— А тебя че, щуплый, все детство в подвале держали и барабашкой пугали? — Курбатов вразвалку подошел к Илье под гогот сослуживцев.
— Он перенес тяжелую болезнь! — вступился за Илюшу Родион.
— А тебя никто не спрашивает, Гринвич! Я с родственником разговариваю.
С тех пор к Илюше прилипло погонялово «Родственник». Гринвич был один — Родион: тертый, мощный, с железным прессом, негласный любимчик Курбатова, который все время вызывал срочника на чисто мужские разборки вне устава и неизменно получал сдачи.
— Нравишься мне, говнюк! — говорил прапор. — Все смотрим на Гринвича и завидуем! Такую надо иметь подготовку, такой характер! Понял, Абдуд Жамилов — лечитель баранов? Понял, Родственник-заика?
Илюша сжимал зубы. Он ненавидел тот день, когда брата вынудили пойти в военкомат. Родион учился на втором курсе и подавал большие надежды, Илья окончил школу и болтался без дела. До восемнадцатилетия оставалось полгода. Он ездил на аэродром и грезил службой в ВДВ. Наконец пришла долгожданная повестка. Толстая тетка-врач в медкомиссии просмотрела его историю болезни величиной с двухтомник «Войны и мира», лениво прощупала лимфоузлы и взглянула как на идиота:
— Ну, у тебя есть все причины для освобождения от службы. Куда собрался-то?
— Х-хочу в армию, — отрезал Илюша.
— О! Мы еще и заикаемся! Весело тебе там придется! — обнадежила тетка.
— Р-разберусь.
Илюше проштамповали военный билет и дали направление в парашютно-десантный полк под Вологдой (пятнадцать самостоятельных прыжков в школе ДОСААФ и блестящая характеристика сыграли решающую
— Как же ты будешь там кушать, Илюшенька! Кто же тебе тефтельки на пару сделает, кто облепиховый морс сварит? А твой желудок? Вдруг опять обострится гастрит?
— Научится жрать сухую перловку и недоваренные сардельки, — веселился Родион, — забудет о том, что аленький цветочек, и станет уже мужиком.
Во дворе все посмеивались над таким перевертышем. По логике, в институте должен был учиться младший брат, а старший — месить себе подобных в армии. Родион отмахивался от друзей, как от назойливых мух, объясняя, что наличие силы и присутствие мозгов не являются взаимоисключающими факторами. А раз так, то терять два года на «ать-два» он не намерен. И если его чокнутый мосластый брат желает выпендриться, то это его сугубо личный выбор. И перо ему в зад — пускай сигает со своими парашютами ради не пойми чего, пока он, Родик, изучает физиологию и анатомию хомо сапиенс на благо страны и человечества в целом.
Но жизнь внесла коррективы в Родькины рассуждения. Танечка, та самая, в кровь дравшаяся за братьев в детстве, выкинула последний фокус: объявила Софье Михайловне, что беременна от Родиона, и потребовала немедленного замужества. Ее родители подтвердили и пригрозили расправой в мединституте. Гринвичи — мама с папой — не противились внукам, но Танечка, которая всю жизнь металась в муках выбора между старшим и младшим, то вскрывая вены, то тщетно пытаясь отравиться бисептолом, была, на их взгляд, не лучшей кандидатурой в невестки. Они вызвали Родиона на семейный совет и спросили, на месте ли у него мозги, если он решил переспать с известной во всей округе неврастеничкой и суицидницей.
— Ваще ниче не было, — возмутился Родион. — Ни разу, ни при каких обстоятельствах.
Все посмотрели на Илюшу. Он вскинулся и замотал бритой башкой:
— А че я??? Я-то п-при ч-чем? Я ч-че, к-кретин? Н-не б-было у меня с н-ней секса! Она же к-кривоногая и х-худая как д-доска!
— Скажи, пожалуйста, Сталлоне хренов! — поддел его Родик. — Когда тебе это мешало?
— М-мам, т-твоим з-здоровьем к-клянусь, я ее п-пальцем н-не т-трогал, — взмолился Илюша.
— Похоже, нас опять разводят, — заключила мудрая мама и уединилась с папой на кухне.
План был таков. На время медицинских проверок и возможных генетических разборок Родиону нужно было покинуть город. Пока все решали, как это устроить, Родик психанул, взял академический отпуск и сам явился в военкомат. Мама снова умылась слезами, а папа подсуетился, чтобы братья проходили службу вместе. Родиона обрили, еще больше подчеркнув его харизму, и вновь оба-два попугайчика-неразлучника — Крутыш и Картошка, Лоскутик и Облачко, Клякса и Карандаш, — ненавидя друг друга, стояли плечом к плечу на пункте сбора перед поездом в Вологду.