Любимчик Эпохи
Шрифт:
— Держи ее, — приказал он Илюше, а сам бросился за нашатырем.
Когда Софью Михайловну привели в чувство, сын обнял ее и, прорываясь сквозь потрясение, закудахтал:
— Эт-то не то, что ты п-подумала. Я п-просто д-докурил бы-бычок за одним з-зэком. В-вот и в-все!
— Вот видите, — обрадовался венеролог, — а вы, мамаша, расстраивались!
— Ты докурил бычок? — взорвалась мама. — С твоим иммунитетом? С твоими вечными болезнями? Как тебе в голову могло прийти?
— Н-ну, я н-на спор. С Р-родькой. Д-делов-то!
— Прэлэстно, раз за зэком, значит, сдадите кровь еще на девять инфекций. — Доктор, веселый и возбужденный, протянул Илюше длинный листок со штампом внизу: — Удачи вам, спорщик!
Помимо сифилиса, из девяти инфекций у Ильи обнаружили четыре. Одна из них — какие-то особо злые стафилококки — дала
— Как ты мог? Вы же братья, вы — одной крови! Ты не понимал, что убиваешь его? Убиваешь маму! С момента появления Ильи она потеряла все! Сон, покой, работу! Ты знаешь, что мама — талантливый врач? Что ей предлагали возглавить отделение? Что она раньше любила играть в волейбол, любила путешествовать, меня любила, наконец! — ревел отец. — С твоим рождением, а затем Илюши, она лишилась всего. Она отдала себя вам без остатка! Она стала вашим придатком, вечно лечащим, вечно решающим ваши проблемы! Я потерял любимую женщину!
Родион каялся. Он и вправду чувствовал себя виноватым. А папа не мог остановиться.
— Больше ни копейки не получишь, никакой поддержки! Хотел в медицинский поступать? Никакого блата! Провалишься, пойдешь в армию! А сейчас уйди с глаз моих, видеть тебя не могу!
Родька с тяжелым сердцем поплелся в больницу к брату. Илюша, зеленый, распластанный, как огурец под гусеницей трактора, тупо смотрел в потолок.
— Да, влип ты, дружище, — взял его за руку Родион.
— Н-не то с-слово.
— Лучше бы я тот чертов бычок докурил.
— Л-лучше бы, — согласился Илья.
— Поступлю в медицинский, стану кардиологом и вылечу тебя, обещаю!
— Д-давай б-быстрее, — безнадежно ответил Илюша.
— Ты только держись, не угасай.
— Л-ладно…
— Это… — Родион замялся и набрал в легкие воздуха, — я люблю тебя.
— Я т-тоже, — слабо улыбнулся Илюша, сжав пальцами огромный Родькин кулак.
— Мы ведь одной крови, отец прав.
— Одной…
К всеобщему удивлению, этим же летом Родион сдал экзамены на «отлично» и был зачислен на лечебный факультет медицинского института. К всеобщему удивлению, Илюша стал поправляться и в своем желании жить назло, вопреки пробил желтым одуванчиком монолитный бетон тяжелой болезни. В первый день после выписки из клиники отец отвез его на озеро в загородном парке. Травянистый пляж возле лягушачьего водоема был заполнен загорающими и с высоты птичьего полета напоминал пэчворк-ковер из подстилок, полотенец, циновок и возлежащих на них голых тел. Вода кишела головастиками и купальщиками в пропорции один к одному. Илюша разделся до синих трусов, которые стали ему велики и парусами развевались на остове из костей, слегка завуалированных прозрачной кожей. Трусы метались по ветру, издавая свистящий сигнал SOS и пугая женщин полным отсутствием в них хоть какого-нибудь содержимого. Вместе с выпученными глазами и голубыми синяками, доходившими до середины щек, вместе с лиловыми кровоподтеками вдоль всех вен от сгибов локтей до запястий, вместе с пробоиной пупка, зияющей сквозь спину, он вызывал у людей чувство брезгливого сострадания. Об него обжигались взглядами и отводили глаза. Но Илюша этого не замечал. Он был в эйфории. Людская толпа, ранее раздражавшая его, вызывала умиление. Худой дядька, растворившись в любви, купал свою жирненькую дочурку. Подростки, выпендриваясь перед всем миром, играли в пляжный волейбол. Корявый мужик по пояс в воде ставил на свои плечи гуттаперчевую девчушку, и она ныряла с него, дразня весь пляж атласными изгибами своего совершенства. Илюша щупал голыми ступнями влажную траву, впитывал через открытые поры шум, смех, гогот вперемешку с матом, втягивал носом смолу запекшихся на солнце сосен и ликовал: здесь не пахло смертью, как в палате, здесь ее не было в принципе, она чуралась таких мест: нестерильных, босоногих, илистых, с одной канистрой кваса без стаканчиков на десять человек, с песком на зубах, с гобеленовой подстилкой в грушевидных следах от мокрых поп. Именно такой плед с двумя оленями папа расстелил на смятой траве, и Илюша рухнул на него, разметав мельницей проволоки рук и ног. Неокрепший вестибулярный аппарат
— Па, я т-так же хочу, к-как они, — прошептал завороженный Илюша.
— Так в чем проблема? — спокойно ответил отец. — Запишись в школу ДОСААФ и учись. Пойдешь по моим стопам. Я же тоже военную карьеру начинал с этого.
Илюша обнял отца стрекозьими ручками и поднял кепку с глаз.
— Р-родька будет с-смеяться.
— А ты не говори ему. И маме ничего не говори. Твоя жизнь — это твои решения. А другие пусть узнают о них уже по факту.
Почерневшая от Илюшиных болезней Софья Михайловна четыре месяца жила спокойно. А потом по факту узнала, что младший сын прыгает с парашютом, что после окончания школы высшее образование получать не собирается и что поедет в Афган добивать душманов.
— Ты не знаешь, коммунистов пускают в церковь? — обреченно спросила мужа Софья Михайловна. — Я хочу помолиться.
— Да черт с ним, пускай делает что хочет! — вскипел папа. — Если он выжил сейчас, выживет и в Афганистане. А вот тебя я не позволю ему уничтожить.
Глава 16. Наколка
Софья Михайловна все же отмолила сыночка. В мае 1988-го начался вывод советских войск из Афганистана. Илюша разозлился, но все равно после школы решил идти служить в ВДВ. Пока младший мотался на аэродром школы ДОСААФ, набирая количество прыжков, старший, как и все лекари-первокурсники, чувствовал себя медицинским богом. Он ставил диагнозы направо и налево, видел наперед исход любой болезни, умничал, сыпал терминами и рассказывал страшилки про трупы, которые они препарировали. Как и у большинства студентов, его целью было собрать дома полноценный скелет. Поэтому Родион таскал понемногу костей из анатомички — когда чистых, когда с остатками плоти — и вываривал их в маминой кастрюле.
— Родик, кого ты хочешь удивить? — спрашивал папа, находя в холодильнике бульон с человеческой кистью. — У тебя мать — врач, отец — подполковник в отставке, брат — идиот-нигилист. Зачем эти холодцы, к чему этот трупный запах в доме?
— Не ругай его, — вступалась Софья Михайловна. — Настоящий медик должен чувствовать каждое сухожилие, каждую мышцу. Пусть даже в виде отварного мяса. Через это нужно пройти.
К первой сессии Родион выбил у себя на груди группу крови и резус фактор I Rh+. Илюша, увидев у брата синюю наколку в виде молнии и каких-то мистических знаков и цифр, поднял бровь:
— В-врачебные п-понты?
— Если тебя обнаружат без сознания и документов на поле боя, это станет главной информацией для твоих спасателей, — объяснил Родион.
На следующий день Илюша пришел домой и гордо распахнул рубашку. Над левым соском в отекшем и покрасневшем от иглы треугольнике красовалась идентичная татуировка I Rh+.
— Надеюсь, у тебя не начнется гангрена от этой набойки, — поддел Родик, — а то, как всегда, скажут, это я тебя вынудил сделать гадость.
Илюша проигнорировал его слова и повернулся худой голой грудью к врубелевской Тамарке:
— Ну к-как?
Она снова посмотрела на него печальными глазами и, казалось, покачала головой:
— Какой же ты дурак…
Укурки из «Аэросмита» тоже обдали Илюшу волной неодобрения. Повернувшись к ним лицом, он поджал губы и вздернул подбородок: «Вас вообще никто не спрашивал!» Илья, конечно же, поплатился. В отличие от Родиона, на котором татуха зажила за три дня и своим расположением подчеркивала развитую грудную мускулатуру, у Илюши начался сепсис, наколка разбухла, воспалилась, поплыла на сосок и выглядела как ободранная наклейка на водочной бутылке, какие они сдавали с бабой Катей по двадцать копеек за штуку. Но, как выяснилось позже, Царевна-Лебедь со своими друганами из «Аэросмита» переживали совсем по другому поводу.