Любимчик Эпохи
Шрифт:
— Она вернулась, — шепнул Родион на ухо младшему брату.
Илюша заметался, умоляя взглядом Родьку быстрее открыть квартиру. Тот начал рыться в портфеле, вывернул его наизнанку и вывалил содержимое на грязный пол подъезда.
— Блин, ключи потерял. Наверное, в школе оставил. У тебя нет запасных?
Илюша отчаянно замотал головой и схватил брата за руку.
— Да не ссы. Я сейчас сгоняю и вернусь быстро. Подожди тут.
Он побежал вниз по лестнице и хлопнул тяжелой дверью на первом этаже. Илюша со злостью пнул булку ногой, сел на щетинистый коврик и закрыл голову руками.
— Шалушик! — послышался откуда-то сверху хриплый полушепот. — Ша-лууу-шик, я за тобой пришла!
Илюша затряс головой
— Я прииии-шлааа, я ряаааа-дом, я зде-ээсь, — звук шагов с верхнего этажа становился громче и отчетливее.
Илюша вскочил и кинулся вниз по лестнице. Он долетел до двери подъезда и толкнул ее плечом. Дверь не открывалась. Шаркающие шаги сверху приближались. Илья натужился что есть силы, но замок был явно заперт снаружи.
— Ша-лууу-шик ни-ку-даа не у-бе-жиитт, Ша-луу-шик нав-сег-да со мной!
Илюша вцепился в ручку, покрылся бордовыми пятнами и липкими каплями пота, пластилиновое месиво заполнило его желудок, поднялось выше и стало рвать трахею, он начал задыхаться и терять сознание. Под железный стук и странный звон сверху на него выскочило несколько фигур в драных балахонах. Какая-то огненная волна торкнула его изнутри, пластилин расплавился, и, харкнув кипящей мокротой, Илюша конвульсивно заорал:
— Па-па-ма-гии-ите-ееее!
Дверь распахнулась, и Илюша вывалился вместе с ней на руки Родиону. Тот подхватил его и, давясь хохотом, закричал:
— Ну вот! Значит, можешь говорить!
Внутри подъезда гоготали Родькины друзья. На них болтались старые мешки из-под картошки, длинными палками они елозили взад-вперед по железным балясинам перил. Илюша, трясясь от ненависти, вцепился Родиону в лицо и начал рвать его обкусанными ногтями. Сзади подлетели «ряженые», повалив Илью на пол. Заваруха продолжалась недолго — в подъезд выскочили соседи и расцепили школяров.
Вечером за ужином семья сидела в полном сборе. Расцарапанный от подбородка до ушей Родион возбужденно рассказывал, как все было.
— Да он из вредности молчал, гадина! Слышали бы вы, как он орал, когда испугался!
— Ты мог бы довести его до сердечного приступа! — горячился отец.
— Да я его вылечил! Пусть спасибо скажет!
— П-передай х-хлеб-ба, п-пожалуйста, — тихо обратился Илюша к маме.
Она обняла его и прижалась губами ко лбу, подняв светлые шелковые волосы.
— Ну да, расцелуйте своего Илюшеньку, — пробубнил Родион с набитым ртом, — меня-то никто не пожалеет, рожу зеленкой не намажет. И так все зарастет, Родька же — не человек, собака!
— Тише, мальчики, — резюмировал отец, — вы, Гринвичи, одной крови и должны держаться вместе.
Братья исподлобья метнули друг в друга раскаленные взгляды и, поджав губы в гримасе отвращения, разошлись по разным углам квартиры. Родион пошел в общую детскую — две параллельные кровати, две тумбочки, две импровизированные парты для занятий — и начал глобальную перестановку. С яростью сбросив все учебники на пол, он перевернул оба стола на ребро и разделил ими пространство комнаты надвое. Металлические ножки столов, торчащие в разные стороны как противотанковые ежи, превратили братскую обитель в место напряженной обороны. Илюша на это время закрылся в уборной. Сидя на унитазе, он рассматривал нехитрую тараканью ловушку: отец ставил банку с сахарной водой, обмазанную по краям подсолнечным маслом, и рыжие прусаки, влекомые к водопою, тонули, не в силах выбраться по скользкому стеклу. Илюша выловил горсть дохлых насекомых, вышел из туалета и направился к холодильнику. Мама с вечера готовила ему и Родьке морс в литровых банках: Илье — облепиховый, Родиону — клюквенный. В красную, ароматную жидкость он вытряхнул из ладони тараканов, закрыл крышкой и хорошенько взболтал. Тараканы равномерно перемешались с раздавленными ягодами клюквы и осели на дно. Выдохнув с облегчением,
Наутро Родион орал на всю квартиру, умолял родителей разрешить не идти в школу, но по математике планировалась контрольная и пропустить ее было невозможно. Когда Лев Леонидович с укоризной посмотрел на Илюшу, тот невозмутимо ответил:
— Ну, Р-родька п-просил н-намазать ему р-рожу з-зеленкой, я и п-помог.
Расплата была жестокой. С подачи Родиона во дворе и школе Илюшу стали звать Любимчиком Эпохи. Его пугали, зажимали по углам, высмеивали.
— Ну что она с тобой делала? Яичками играла? За писюн трогала? И ты аж дар речи потерял? — ржали ему в лицо мальчишки, заставляя Илюшу каменеть от злости.
— С-сдохните, уроды! Н-ничего н-не делала!
Дразнили его вплоть до шестого класса, пока в Эпохину квартиру не заселились новые жильцы, отмыли окна, поставили железную дверь, завели сенбернара, и память о полоумной бабке начала стираться, как запись мелом на школьной доске.
Глава 6. Кладбище
— Располагайся, ты — дома! — заинтриговала Эпоха, втолкнув меня в какое-то неприятное пространство, где я почувствовал себя смятой пушинкой в плотно набитой подушке. Таких пушинок-перьев там была тьма-тьмущая, и все они совершали броуновское движение, насколько я помнил его из учебника физики за 10-й класс. Сама Эпоха исчезла, я заволновался и начал судорожно ее искать.
— Аааа, испугался! — наконец услышал я бабкин голос. — Да расслабься. Просто поймай волну, переведи всех в плоскость видимого, а потом отсей ненужных.
— Ничего не понял, каких ненужных, где мы?
— На Пятницком кладбище, возле Рижской, тебя тут захоронят.
— Это в Москве? — Я тупил.
— Нет, в Сиднее, — съязвила Эпоха. — В Москве, конечно, ты где подох-то, в Австралии, што ль? Вот в могилу к Сане Пятибратову тебя и запихнут. Сань, иди сюда, я вас познакомлю.
— Стой, Эпоха, — занервничал я, — какой Саня, что за бред! Объясни, умоляю!
Я вдруг осознал, как она чувствовала себя при жизни в городе нашего детства. Понял на своей шкуре, как это — не вписываться в общее хаотичное движение живых существ, которые придумали себе какую-то закономерность, правила, следуют им, понимают друг друга, а тебя, как щепку в эпицентре смерча, болтает по спирали и долбит головой обо все стены. Я прямо ощутил себя иным, дебилом, дураком, утырком. По сравнению со мной на данный момент Эпоха была воплощением самой логики, сознания и мирового порядка.