Любимец
Шрифт:
Медведь обратил на меня внимание, когда я размахивал рубахой как знаменем. Моя рубаха его не испугала. Он поднялся на задние лапы и натужно заревел, показывая этим, что не намерен делиться со мной своей добычей.
Медведь угрожающе пошел на меня, и только тогда я вспомнил о своем ноже.
Я выхватил его. И вовремя, потому что красная пасть, усеянная желтыми зубами, уже была рядом, и я вонзил нож в живот медведю, но не удержался на ногах — медведь по инерции свалил меня и вышиб из руки нож.
От удара о землю я на какие-то секунды потерял
Я с трудом поднялся, отыскал нож — крови на нем не было, я думаю, что не смог пронзить слой жира. Потом я подошел к ползуну.
Медведь ничего не успел сделать ему плохого. Только перевернул на бок.
Я наклонился над ползуном. Кровь из моего разорванного плеча капала на его тело. Я прижал рану рубахой, забыв вытереть ею ползуна, взвалил его на плечо и пошел дальше, потому что в те минуты смысл жизни и стимул к движению заключались лишь в том, чтобы дотащить это проклятое насекомое.
Я не заметил, как вышел на прогалину — улицу разрушенного поселка. Впрочем, разница с лесной дорогой была невелика — те же деревья и кусты вокруг. Пойди, догадайся, что под ними скрываются руины.
Автомобиля там не было — не нашлось его в штабе. Но, к счастью, нашлась телега, запряженная лошадью. С ней — два человека.
Они увидели меня издали. И не сразу догадались, что я и есть тот благородный рыцарь, которого они встречают. Из леса шло чудовище с желтым бревном на плече, измаранное кровью с головы до пяток и шатающееся, как смертельно пьяный.
Когда они догадались, в чем дело, то уложили меня на телегу и отвезли в штаб. В телеге была навалена солома, и я почти сразу заснул. И спал до самого штаба — то есть два часа.
Когда я проснулся, то спросил у человека, который управлял лошадью, жив ли ползун. Тот не сразу понял, что я имею в виду, потому что ползун ничуть не был похож на самого себя.
Не дождавшись ответа, я заснул снова.
Меня перенесли в госпиталь, где промыли раны. Я продолжал спать.
Проснулся я утром, подземный госпиталь был скудно освещен. В комнату вошла женщина в белом халате, похожая на Людмилу, только черноволосая. Она спросила, как я себя чувствую. Я ответил, что хорошо. Потом женщина спросила, принести ли мне еду в постель или я смогу подняться.
Я сказал, что попытаюсь подняться. Я с трудом встал — голова кружилась. Другой человек в белом халате принес деревянный стол и скамейку. Женщина поставила на стол большую чашку кофе и положила ломоть хлеба. Я позавтракал.
Я спросил, что с ползуном.
Женщина в белом халате сказала мне, что все обошлось. Все хорошо.
Вошел человек в кожаном костюме, как одевалась в метро охрана Маркизы. Этот человек спросил меня, могу ли я пройти к командующему. Я сказал, что могу. Я допил кофе и пошел за человеком по подземным переходам.
В коридоре мы встретили процессию маленьких ползунов. Их гнал подросток с хворостинкой. Ползуны мерно и одинаково поднимали мохнатые спины.
— Мы их из ворованных яиц выводим? — спросил я.
Человек пожал плечами, то ли не знал, то ли таился. Он пропустил меня в низкую дверь.
Там была комната, освещенная ярче, чем другие. За большим столом сидела Ирка, перед ней стоял компьютер, неаккуратно были раскиданы бумаги.
— Живой, — спросила она и улыбнулась.
Ирка была одета в кожаный костюм, волосы забраны назад.
— Ты здесь начальница? — спросил я.
— Разве непохоже?
— И надо мной начальница?
— Пока Маркиза не вернулась — берегись! — Улыбаясь, она непроизвольно прикрыла ладошкой рот.
— Как ползун? — спросил я, желая перевести разговор на другую тему. Мне было неприятно, что Ирка теперь вовсе не та, которую я привык видеть.
— Он живой, — сказала Ирка. — Благодаря тебе.
— Там медведь был, — сказал я. — Он хотел его сожрать.
— А я как увидела следы на твоем плече, сразу догадалась, что ты с медведем обнимался.
— Я никогда не догадывался, что ты начальник, — сказал я.
— Кому-то приходится… — ответила Ирка.
Вошел Хенрик. Он положил бумаги на стол Ирке. Она проглядела и подписала, а Хенрик подошел ко мне и сказал, что я молодец и он рад меня видеть.
Хенрик ушел, и я с горечью подумал, что теперь не смогу поцеловать Ирку. Никогда. И мне стало грустно.
— А где ползун? — спросил я. — Я хочу к нему сходить.
— Он сам придет, — сказала Ирка.
Тут прибежал Сенечка, он обнял мою ногу перепончатыми ручонками. Рожица у него была заплакана.
— Рыцарь Ланселот! — кричал он. — Ты пришел, я так рад, так рад! Ты знаешь, Леонора тоже здесь! Мы пойдем к ней, ладно?
— Я пойду? — сказал я. Теперь было непонятно, должен ли я спрашивать разрешения у Ирки.
Ирка отодвинула бумаги и встала из-за стола. Она хотела подойти ко мне, но тут в комнату вошел инспектор, которого я видел на башне. Тот, стройный, с муравьиным лицом, в длинном радужном плаще. Странно, почему он остался на Земле?
Инспектор направился ко мне. Я напрягся. В нем была жесткость и четкость движений почти до механизма.
— Не узнаешь? — спросил он меня голосом ползуна.
— Ползун?
Инспектор подошел ко мне и протянул тонкие, жесткие руки.
Я протянул руки навстречу ему. Я все понял.
— Ты как бабочка? — спросил я.
— Это метаморфозы, — сказал ползун. — Но степень куколки наступает неожиданно, хоть и длится коротко. И в такой момент рядом должны быть близкие. Или друг. Иначе, — коротким движением ползун провел ребром ладони перед своим тонким горлом, муравьиные глаза были неподвижны, — я бы погиб. Спасибо тебе.