Любимец
Шрифт:
Надо возвращаться. А то ползун будет беспокоиться.
Я обернулся ко второму дому — за живой изгородью. Я мог сколько угодно уговаривать себя, что пришел поглядеть на стены родного дома, тогда как на самом деле меня тянуло к дому соседнему. Первый раз в моей жизни эмоциональный взрыв, вырвавший меня из мира домашних любимцев, исходил из этого бетонного куба, стоявшего за густыми зарослями бурьяна. Там тоже светились бойницы, за ними тоже ползла упорядоченная жизнь.
…Приоткрылась дверь, желтый прямоугольник света кинул на землю черную тень стройной фигуры
— Здесь кто-нибудь есть?
Я был недвижим, я даже не дышал. Я боялся, что она в страхе закроет дверь и спрячется в доме.
Она постояла с минуту, прислушиваясь, и, видно, решила, что шум произвела птица… Она покинула освещенный прямоугольник двери и ступила на траву. Теперь я мог ее разглядеть.
В полутьме ее тело казалось голубоватым, а волосы приобрели сиреневый оттенок. Когда она поглядела в мою сторону, то ее глаза показались мне черными окнами в звездное небо. Ее фигура несколько потеряла девичью гибкость и угловатость, грудь стала тяжелее, шире бедра, но эти перемены были лишь движением к женскому совершенству.
Она быстро, словно опасаясь, что ее хватятся дома, перебежала газон, перепрыгнула через изгородь и уже осторожнее, озираясь как воровка, подбежала к дому Яйблочков. Возле окна в гостиную она остановилась и, вцепившись длинными пальцами в край стены, приподнялась на цыпочки, чтобы лучше видеть, что происходит в гостиной.
И тут я все понял. Все было просто, хоть и необычно и недозволенно.
Младенец, занявший мое место в семье Яйблочков — это сын ее и Вика. По правилам новорожденного отнимают у матери, как только она перестает его кормить. Если с точки зрения породы он удовлетворяет селекционеров, его отправляют в распределитель. А дальше — как распорядится судьба. Может быть, повезет, и его возьмут в домашние любимцы. А тут… вернее всего, когда он родился, опечаленная моим исчезновением, привыкшая к человеку в доме, госпожа Яйблочко решила взять ребеночка себе. Где-то кому-то сделали подарок, кого-то уговорили, и произошло страшное нарушение правил — мать и сын оказались в одном городке, и, главное, мать знала, где живет ее сын.
Вряд ли ее подпускали к сыну, наверное, это было одним из условий… Впрочем, это можно проверить.
— Инна, — тихо произнес я.
Она отпрыгнула от окна, словно ужаленная змеей. Прижалась спиной к глухой бетонной стене и смотрела с ужасом, как я приближаюсь к ней.
Я вытянул перед собой руку, раскрытой ладонью кверху.
— Не бойся, — сказал я. — Это я, Тим, ты меня помнишь? Я тут жил.
— Тииим, — напевно произнесла она. — Ты же мертвый.
— Я много раз мертвый, но все равно живой, — сказал я, улыбаясь.
— Это не ты! Не подходи!
— Я тут жил, мы с тобой раз сидели в этих кустах и разговаривали, а ты сказала, что знала свою мать, а я тебе не поверил, а потом меня должны были вести к ветеринару, а к тебе привели Вика…
— Тииим!
— Отойдем к кустам. У меня мало времени. Меня могут
Она послушно пошла за мной к темной массе кустов, но остановилась, не заходя под их сень. Боялась. Не совсем верила, что я — это я.
— А где же ты? — спросила она. — Кто теперь твои спонсоры? Ты бродяга?
В голосе звучало привычное для домашних любимцев презрение.
— Я хочу, чтобы никаких спонсоров больше не было.
— Как так не было?
— Чтобы они улетели. Или погибли.
— А мы? — Она даже отступила на шаг от меня.
— А мы будем жить.
— А кто нас будет кормить? Кто будет гулять с нами?
Я уже привык к таким искренним филиппикам. А чего вы хотите от людей, которые не знают ничего, кроме пищи, прогулки и хозяйской палки или ласки?
— От тебя плохо пахнет, — сказала она, — как будто ты не мылся.
— Я уже неделю не мылся, — признался я. Мне было приятно дразнить ее — такую миленькую, сладенькую, душистую домашнюю любимицу. — А как твой жабеныш поживает?
— Кто?
— Твой хозяин, жабеныш, которого мадам Яйблочко изметелила.
— Тим, не стоит так говорить о спонсорах.
В ее голосе прозвучала бабушкина интонация.
— Ладно, — сказал я, — я тобой еще займусь. Обязательно вернусь поговорить с тобой серьезно. Жалко оставлять тебя в животном состоянии.
— Я живу в счастливом состоянии! — поспешила она с ответом.
Она была напряжена и мечтала об одном — чтобы я поскорее ушел, растворился, чтобы меня можно было вычеркнуть из памяти.
— Это твой ребенок? — Я показал на окно дома Яйблочков.
— Молчи! — она закрыла мне рот ладонью. От резкого движения ее пышные бронзовые волосы рассыпались по плечам. Она была сказочно хороша! Ради таких женщин совершаются великие безумства и рушатся царства… Только она не подозревала о своем могуществе.
— А кто отец? — спросил я. Сквозь ее пальцы вопрос прозвучал невнятно. Мои губы натолкнулись на нежную ткань пальцев и поцеловали их. Она сразу убрала руку.
— Нельзя так говорить! Если кто-нибудь услышит, меня тут же увезут! Молчи, молчи, молчи!
— Наверное, Вик, — сказал я.
— Он целую неделю болел, когда ты так жестоко побил его.
— Потом он выздоровел. И его снова привели к тебе.
— Потом он выздоровел. И его привели…
— А где он сейчас?
— Я не знаю. Его спонсоры переехали на другую базу. Ты никому не скажешь, Тим? Я каждый вечер хожу смотреть мальчика. Ты его видел?
Я любовался ею, но она не чувствовала моего взгляда.
— А госпожа Яйблочко очень добрая, она его не бьет. Я сначала плакала, но мне сказали, что тогда меня увезут.
— Когда мы их вышибем к чертовой матери, — сказал я, — первым делом мы вернем тебе твоего малыша.
— Не надо! Не думай так, это опасно!
— Неужели и я таким был?
— Каким?
Я погладил ее по плечу, отвел в сторону тяжелые пряди волос.
— Не смей меня трогать!
— Я сейчас уйду, не бойся.
— Я буду кричать! Не смей меня хватать! Ты грязный. От тебя плохо пахнет!