Любимец
Шрифт:
Голос ее опасно повысился — она не контролировала свой страх передо мной, страх завитой болонки перед дворовым псом.
— Уйди, уйди, уйди!
Я с горечью начал отходить от нее, понимая, что она уже подняла тревогу. У спонсоров удивительный слух — нам бы такой!
Первым появился подросший жабеныш. В гневе или страхе спонсоры движутся со скоростью пантеры.
Он пронесся над газоном как черное ядро, выпущенное из гигантской пушки.
Я его хоть и не видел, но все
Не успев затормозить, жабеныш врезался в стену, и хоть та была из монолитного бетона, мне показалось, что дом пошатнулся.
Пока жабеныш разворачивался, я кинулся в кусты и замер там.
Отворилась дверь. Мой приемный отец, господин Яйблочко, который, впрочем, никогда меня не любил, потому что не любил ничего, не покрытого зеленой чешуей, обозначился на пороге. По тусклому блеску в его лапе я догадался, что папаша вышел на прогулку хорошо вооруженный. Ну и идиот сентиментальный, сказал я себе. Встретился, называется, со своей легкомысленной юностью.
Спонсоры замерли. Один, воткнувшись лбом в стену, второй на пороге. Они ждали, не вздохну ли я, не шевельнусь ли, чтобы кончить на этом мои дни.
Я не шевелился, не чихал и не дышал. К такой жизни я привык. И все бы обошлось, если бы не догадливый жабеныш, который громадой повернулся к Инночке и, медленно наступая на нее, потребовал:
— Где? Где он? Говори! Говори, не молчи, будешь наказана!
В романах верная возлюбленная стискивает белоснежные зубки и молчит под пытками.
— Он в кустах! Он там! — завопила Инна. — Он хотел на меня, он хотел меня… скорей, я его боюсь!
Ой, как она перепугалась! И в ненависти ко мне она была искренна, потому что хотела угодить хозяевам и спасти свои свидания с сыном.
Я увидел, что папаша Яйблочко переводит рычажок на стволе с прицельного на бой по площади — он намеревался выжечь кусты вместе со мной, и никто ему не противился.
Еще секунда, и мне будет поздно спасаться…
На четвереньках, как гончая, я кинулся в просвет вдоль живой изгороди.
Вечер озарился ослепительным зеленым светом выстрела.
Конус убийственного света устремился к звездам, сжигая на своем пути все, что могло двигаться и дышать, — бабочек, птиц, комаров… Затем последовал глухой тяжелый удар. Силуэт спонсора исчез…
От начавшейся сзади суматохи я умчался и лишь за свалкой, в бурьяне, приостановившись… чтобы осмотреться, задумался — а почему папаша стрелял не в меня, а в небо? Спонсоры таких ошибок не допускают.
Рядом звякнула пустая консервная банка.
— Кто? — одними губами спросил я.
— Я, — сказал ползун. — Чудом ушли.
— Это ты был?
— Мне скучно стало, я за тобой пошел. Я успел ему ноги
Ползун страшно силен, в чем-то он даже мог бы поспорить со спонсором.
— Славно, — сказал я.
Я лежал без сил.
— Пора уходить, — сказал ползун. — Они будут прочесывать окрестности.
— Одну минутку.
Я сел. Голова еще кружилась — видно, я бежал оттуда куда быстрее, чем возможно для обыкновенного человека.
— Славная девчонка, — сказал я. — И мальчика любит.
— Когда-нибудь расскажешь, — сказал ползун. — Меня всегда удивляют ваши человеческие обычаи.
Мы почувствовали себя в безопасности, отойдя от городка километров на пять.
Мы передохнули, выйдя к бывшему шоссе. Его асфальт долго сопротивлялся растительности, но все же сдался, пошел трещинами, ямами, в которые проникали трава и кусты, в провалах поднялись деревья. Но на некоторых участках асфальт еще держался, и по шоссе идти было легче, чем по девственному лесу.
Еще через час мы оказались у реки. Через нее был перекинут железный мост, но его средние пролеты провалились, и перебраться по нему оказалось невозможно.
— Можно переплыть, держась за бревно, — сказал я. — Видишь, лежит на берегу?
Ползун не ответил.
Я обернулся. Он медленно полз по шоссе, отстав от меня метров на сто.
— Ты что? — спросил я. — Устал?
Ползун не ответил. Он мерно полз, подтягивая хвост к передним лапам и поднимая среднюю часть туловища. Большие глаза смотрели вперед. Бурая щетина на спине стояла дыбом.
Отнеся его молчание к плохому воспитанию на кондитерской фабрике, я стал спускаться к бревну. Но с полпути обернулся к ползуну и спросил:
— Слушай, я так и не знаю, ты за бревно держаться сможешь?
Я почти не сомневался в утвердительном ответе — ведь мы вместе пробирались в башню, цепляясь за веревку, протянутую Сенечкой. Правда, шрамы от того путешествия остались до сих пор.
— Постой, — сказал ползун. Голос его прозвучал странно.
Я хотел уж было подняться к нему, но ползун сам скатился ко мне.
— Что с тобой?
— Мне… трудно, — сказал он. — Трудно идти!
Эти слова меня огорчили — значит, придется искать плот или что-то достаточно надежное, чтобы перевозить его.
Ползун бессильно вытянулся у моих ног, и вдруг я с ужасом увидел, что щетина на его спине частично выпала. Я провел ладонью по спине ползуна — жесткие стебли щетины легко отламывались и падали на берег. Я понял, что это более всего похоже на радиационное облучение — об этом я знал еще от Яйблочков. Они всегда боялись радиационного облучения. Госпожа Яйблочко говорила мне: