ЛюБоль 2
Шрифт:
Кривые линии, неровные строчки. Я прекрасно помнил почерк моего брата – это было произведение искусства. Мать часто сравнивала наши тетради и говорила, что именно таким должен быть почерк образованного цыгана, а я пишу, как безграмотный мужик, который привык камни ворочать, а не ручку пальцами держать.
Я злился, покрывался красными пятнами, а Ману смеялся своим заразительным гортанным смехом, и тогда я бросался на него с кулаками, и мы дрались до первой крови. Обычно его крови. Так как он никогда не мог причинить мне боль, и это тоже злило. Потому что означало, что не считает
– Когда я убью тебя, Ману, я надену на шею твои зубы, как ожерелье.
– Если бы я знал, что ты хочешь новые бусики, братишка, как баба, я бы купил их для тебя на ярмарке.
– Не бусики, а твои зубы! – рычал я.
– Это все равно украшение. Я вечно забываю, что ты маленький, слабый мальчишка цыганенок, который любит побрякушки.
Он сбрасывал меня с себя, и я выхватывал кинжал, вызывая его на бой.
– Дерись, Ману. Дерись, черт тебя раздери!
– Я не бью маленьких, Дани.
И смеется, а я размахиваю ножом у него перед носом, с яростью глядя, как он ловко уклоняется от ударов, продолжая улыбаться. А мне обидно до слез и хочется поддать ему, чтоб больно было, чтоб не смел считать меня слабым. Я сильный! Я сын самого Алмазова пусть и младший! Я умею драться! Он замечал мои слезы и тут же переставал смеяться.
– Тогда не размахивай мечом, Дани. Сожми его сильнее и коли так резко и неожиданно, как можешь. Используй свой ум. Отвлекай, путай, зли словами или молчанием. В битве важен не только нож и руки. Голова, Дани. Дерись головой.
Спустя несколько лет я уже мог наносить ему порезы и царапины, а он всегда смеялся, даже если и морщился от неожиданной боли, и все же из боя Ману выходил победителем всегда. Впереди на два, а то и три шага, предвидит и реакцию, и следующий удар при этом ни разу даже не зацепил, что не мешало ему показывать мне, что я уже трижды мертв. Я шипел и грязно ругался, а он в эти моменты тоже приходил в ярость. Наверное, его веселье заканчивалось в тот момент, когда он понимал, что меня могут убить.
– Черт тебя раздери Дани, глупый ты щенок, я тебя уже три раза на тот свет отправил. Дерись, а не играйся в куклы. Ты не девочка. Слышишь, Дани, дерись на смерть. Думай! Всегда думай! Иначе я потеряю тебя, малыш. А я этого не переживу, понимаешь?
Я кивал и рывком обнимал его за шею. Мой сильный, мой благородный брат. Нет никого лучше его на этом свете. Он достойный преемник нашего отца, и я с радостью стану перед ним на колени, когда корона будет надета ему на голову. Я с радостью бы умер за него.
Ману научил меня коронному удару снизу. Когда приседаешь в ложном падении и пронзаешь противника прямо в подбородок насквозь, так что острие выходит из самой макушки вместе с мозгами. Мгновенная смерть. Этот удар спас мне жизнь столько раз, что я уже и не припомню каждый из них.
Я не вернулся в шатер, ушел на берег реки и думал о нем, глядя на звезды. Как же я тосковал. По матери и по отцу, а по Ману больше всех. Я любил его так сильно, как только может любить брат родного брата. Если бы мог променять свою жизнь на его, я бы сделал это не задумываясь. Но его больше нет… а я остался один и просто обязан выжить. Он бы не простил мне слабости. Я хочу, чтобы Ману гордился мной. Когда-нибудь я заставлю Лебединского заплатить за все.
Я часто видел Ману во сне. Там мы были еще детьми. Беззаботными, чистыми. Мы верили в добро и считали, что стены нашего дома так велики, что защитят нас от любого зла. Вспоминала, как Ману возвращался с отцом из города и как бросался к нему на шею, покрывая его лицо поцелуями, а он прижимал меня к себе и говорил, что я пахну пирожками и булочками, как самая настоящая девчонка, что мать меня слишком балует и я для пацана имею слишком чистую и смазливую рожу. Знал бы ты, родной, что от того мальчика больше ничего не осталось. Они…эти люди, что считают себя первым сортом, отняли у меня детство, тебя и родителей.
Но тогда я все еще был мелким, Дани. Отец в шутку говорил, что Ману я всегда ждал больше, чем его. А потом брат доставал из-за пазухи подарки для меня. Чаще всего какой-то диковинный трофей, а я от радости снова бросалась к нему на шею. Мне исполнилось четырнадцать, и отец решил искать для меня невесту, а брат сказал, что женит меня тогда, когда я смогу победить его в бою. И не раньше, чем он женится сам.
Услышал позади себя тихие шаги и улыбнулся уголком рта…можно было и не оборачиваться – я узнал её по запаху. Она встала рядом со мной и так же подняла лицо к звездам.
– Я верю, что они смотрят на нас оттуда. Радуются вместе с нами и плачут.
Они всегда рядом. Мы их не видим, но это не значит, что их больше нет. Пока из наших глаз текут слезы по ним, а сердце сжимается от боли, они живы.
Маленькая чужая малышка, потерявшая всех в этой бойне, как и я, могла найти те слова утешения, на которые мало кто был способен. Я видел, как она рыдала когда мы хоронили ее отца, как тихо произносила молитвы, а потом несколько дней отказывалась от еды, пока я не заставил поесть насильно.
– Не спится?
– Тебя ждала.
Резко повернулся к ней, вглядываясь в точеный профиль и пытаясь угадать, лжет или говорит искренне. Сегодня днем между нами многое изменилось. Она, возможно, еще не догадывается об этом, но сегодня эта Лань стала моей, и я ее не отпущу и никому не отдам. Это моя женщина.
– Зачем?
– Видела, что тебе больно, и хотела утешить.
Какие огромные и искренние глаза. Откуда ж ты взялась на мою голову, девочка? И что нам делать дальше? Как далеко ты пойдешь со мной, и что нас ждет впереди? Смогу ли я защитить тебя от ужасов и жестокости моей войны? И что станет с тобой, если я погибну? Ведь люди никогда не примут нашу любовь.