Мадам
Шрифт:
«Прошу вас, прекратите», — простонал по-польски Ежик.
«Quoi? Qu'est-ce qu'il a dit?» [99] — спросил профессор Билло у доцента.
«Il est tr`es tr`es modeste! [100] — объяснил с покровительственной улыбкой Доловы. — Он просит, чтобы я его не захваливал… Но вы меняпослушайте, monsieur le professeur: его визиты во Францию пойдут на пользу всем нам. Клянусь…»
От дальнейшей пытки выслушивания этой бесстыдной рекламы Ежика спас официант, который принес первое блюдо — блины с черной икрой. Доцент запнулся на полуслове.
99
Что?
100
Он очень скромный… (фр.)
«О la la! Quelles d'elices! — с восторгом воскликнул он. — C'est un festin royal!» [101] И спросил у официанта, что это за икра.
«Самая лучшая, астраханская, — с гордостью ответил официант. — Наисвежайшая! Прямо из России. У нас собственный поставщик».
С толстых губ доцента, с удовольствием поедавшего щедрую порцию икры, не сходила хитрая улыбочка.
Домой Ежик возвращался в расстроенных чувствах. Хотя, казалось, все прошло хорошо, и даже лучше, чем он мог ожидать, радости он не ощущал, наоборот, испытывал отвращение. Унижение. Смятение. Высокий полет души, чистейший кристалл поэзии божественного Расина — этот мир тончайших идей и совершенных форм был изгажен. Здесь — красота и гармония античных образцов и французская clart'e в изысканном стиле, а там — советская икра под грязными трусами, тайком распроданная по кабакам, и какой-то вздор — стержни для шариковых авторучек — для незаконной торговли с «частниками».
101
О! Какие деликатесы! Королевское угощение! (фр.)
Но это еще цветочки! Выезжал он с повадками гордого аристократа духа, за которым какой-то там негодяй будет следить и присматривать, а вернувшись домой, составит на него рапорт. А что получилось на деле? Кто к кому залез в багаж? Кто кого может теперь скомпрометировать? Получается, что — хоть и невольно, — но он возвращался домой как потенциальный стукач и сексот! Он узнал о доценте такое, что мог бы его просто уничтожить или хотя бы шантажировать. «Ну, что там, коллега, на этот раз? С икрой как по маслу прошло? Сколько давали? Доход приличный? А стержнями действительно стоит подзаняться?» И дальше его дергать в том же духе, чтобы он полностью усвоил, что получит по лапам, если перейдет в наступление. Отвратительно, не правда ли? Особенно если вспомнить, что доцент и не пытался строить против него какие-то козни. Он, скорее, готов был поддержать его (хотя ради собственной корысти). Ежик, разумеется, ничего такого не сделал бы. Даже чтобы защитить себя, он не донес бы на доцента, а что уж говорить о потенциальном шантаже. Однако уже только то, что подобные мысли вообще возникали в его голове, злило Ежика и вызывало у него отвращение к самому себе.
Но хуже всего было унижение. Навязчивое ощущение, что его использовали. Торговали его личностью, его способностью… понять творчество Расина! «Научный обмен»! Это торговля живым товаром! Он стал объектом сделки. Его сдали в прокат! Как вещь. Как раба. Чтобы доцент полузаконным способом мог «подзаработать» пару сотен долларов — на «тачку» или более просторную «хату». Да, это было невыносимо!
Поэтому сразу после возвращения Ежик принял решение больше никогда не выезжать за рубеж на подобных условиях. Он не будет подчиняться их волчьим законам. Найдет другой способ съездить за границу. Еще покажет им кукиш.
К сожалению, это оказалось непростым делом. Профессор М. был прав, когда говорил, что в «железном занавесе», отделяющем нас от Запада, не так уж много щелей, в которые можно протиснуться. И Ежик в суетливых попытках форсировать стоящую перед ним преграду безнадежно увяз в трясине согласований, подписей, поручительств и других формальностей, без чего и речи быть не могло о получении заграничного паспорта. Он вступил в борьбу с воистину адской машиной. Ее можно было сравнить с полосой препятствий или с минным полем. Смельчак, решившийся на битву
Однако усилия Ежика не пропали даром. Менее чем через год они увенчались успехом. Он получил заграничный паспорт — «частный» (не путать с «административным» и, тем более, «служебным»; были еще «консульские» и «дипломатические»). И начал выезжать во Францию. Как правило, это происходило летом, во время отпусков, когда академическая жизнь замирает и у них, и у нас. То есть с профессиональной точки зрения эти визиты особой пользы не приносили, он мог лишь воспользоваться архивами и библиотеками. Но в смысле изучения страны и, особенно, памятников материальной культуры переоценить эти поездки невозможно. Жить приходилось в страшной нужде. Из Польши легально он мог вывезти не более пяти долларов. Других средств (гонорары за статьи, одноразовая помощь от каких-нибудь фондов, на которые могли оказать влияние благожелательно настроенные к нему французы) едва хватало на пропитание. То есть если он хотел с максимальной пользой употребить отпущенное ему время, то должен был отказывать себе буквально во всем. Рестораны, кафе, самые скромные покупки в расчет не принимались. Музеи он посещал только по тем дням, когда разрешался бесплатный доступ, а в театры и кино ходил, когда его кто-нибудь приглашал.
И все же, несмотря на нищету, он чувствовал себя другим человеком. Свободным, не затравленным. Избавившимся от напряжения, подозрительности и страха, что любое столкновение с действительностью грозит конфликтом и болезненной травмой, а в результате его опять раздавят, унизят и оплюют. Здесь он этого не чувствовал. Здесь, хотя он был никем — иностранцем с Востока, почти без гроша за душой, — он не боялся. Оставался спокойным. Нормальным.
Но внутренняя безмятежность нарушалась, как только подходило время отъезда.
— Это как ррецидив болезни! — с болью в голосе выкрикивал Ежик. — Изо дня в день чувствуешь себя все хуже, терряешь силы, впадаешь в депррессию. Тобой овладевает безнадежность и апатия… Погоди, я тебе кое-что пррочту, — он резко повернулся к книжным полкам и вынул из расставленных рядами книг какой-то французский том. — Послушай, — и начал читать (привожу в переводе):
Когда они приезжают в Европу, они веселы, свободны, довольны, как расседланные кони или выпущенные из клетки птицы; мужчины и женщины, молодые и старые, все счастливы, как ученики на каникулах; те же самые люди, возвращаясь, имеют физиономии кислые; они угрюмы и беспокойны, говорят мало, отрывочными фразами, и на их лицах проступает печаль. Основываясь на этих наблюдениях, я прихожу к заключению, что страна, из которой они уезжают с такой радостью и в которую возвращаются с такой печалью, должна быть ужасной.
— Ты понял или тебе перревести?
— Понял, это несложно, — ответил я тихим голосом, потрясенный всем услышанным.
— Как ты думаешь, о ком тут идет рречь? — наседал тем временем Ежик. — К кому относятся эти слова?
Я пожал плечами:
— Не знаю… понятия не имею.
— К ррусским! — воскликнул Ежик, — девятнадцатого века! В перриод царрствования Николая Перрвого. Понимаешь, что это значит?… Мы уже такие же, как они! Нас уже перределали! То, что не удалось белому царрю, удалось кррасному!
— Кто написал эти слова?
— Господин марркиз де Кюстин. Фрранцузский арристокррат. В трридцать девятом году девятнадцатого века. Точнее говорря, он записал слова тррактиррщика из Любека, которрый прришел к такому выводу, неоднокрратно наблюдая прриезжих из Рроссии…
LA BELLE VICTOIRE
Я понимал, что дальше с Ежиком нет смысла разговаривать — искать к нему подходы, заманивать его и расставлять капканы, — чтобы вытянуть из него нужную информацию. К тому же у меня пропало вдохновение и желание продолжать игру. То, что я услышал в течение последнего часа, сильно поубавило мой интерес к личности Мадам. Я мечтал поскорее убраться отсюда, оказаться на улице и спокойно переварить ту массу мыслей и впечатлений, которыми меня неожиданно накормили. Поэтому, когда Ежик прервал, наконец, хотя бы на мгновение, свой импульсивный монолог, я этим сразу воспользовался и поспешил сказать: