Мадам
Шрифт:
— Но моя критика, — защищался я, все глубже погружаясь в этот абсурд, потому что у меня не было другого выбора и оставалось утешаться тем, что, в конце концов, что-нибудь из этого получится, — не имела бы ничего общего с бессмысленной, слепой борьбой с «буржуазной культурой», не превратилась бы в «принципиальную марксистскую критику» и, тем более, в акт нравственной проституции: циничную плату за ту или иную привилегию…
— Это не имеет никакого значения, — резко оборвал меня Ежик. — Объективно ты бы служил интерресам ррежима. Ты
— То есть выхода нет… — сказал я как бы про себя.
— Почему же? Есть, и очень прростой! — он выловил из блюдца бисквит и с удовольствием прожевал его.
— Какой же? — спросил я.
— Вообще с этим не связываться, а заняться чем-то дрругим.
Да, легко сказать! А если с этим связана Мадам?
— Известен ли вам какой-нибудь случай, когда люди ошибались с выбором профессии? — я пытался удержать в руках ускользающую нить. — Я имею в виду не те ошибки, которые случаются в наше время, — заметил я, как бы заранее отводя обвинения в попытках вмешаться в дела факультета, — а прежние, когда, к примеру, вы заканчивали учебу.
— Известен ли мне такой случай? — он саркастически усмехнулся. — Спрроси лучше, известны ли мне случаи прравильного выборра.
— Как это? Вы хотите сказать, что все неправильно выбрали…
— Послушай, — не дал он мне закончить. — Ты обрратил внимание, что на твой вопррос, в чем твоя ошибка, я ответил, что ошибок несколько, а не одна? Поясню, что я имел в виду. Намеррение заниматься Симоной де Бовуарр — это абсуррд perse, независимо от того, на чем оно основывается и какую цель прреследует, поэтому как таковое достойно только осуждения. Допустим, однако, что твои интерресы лежат в иной сферре и тебя увлекают действительно важные прроблемы… ну, не знаю… напрримерр, творрчество Ррасина, Ларрошфуко, Паскаля… но и в этом случае не надейся, чтобы я прриветствовал твое намеррение поступить на факультет рроманской филологии. Я бы опять тебя отговарривал и так же упоррно.
— Неужели там такой низкий уровень? — воспользовался я тем же вопросом, который уже однажды задавал пану Константы по телефону.
— Рречь идет не об урровне, — сразу откликнулся он раздраженным тоном. — Хотя и в этом смысле прретензий достаточно.
— Тогда о чем же? — мне впервые стало по-настоящему интересно.
— О том, что изучение этого прредмета в универрситете, а впоследствии пррофессиональная деятельность в этом напрравлении не имеют в этой стрране ни малейшего смысла и в любом случае прриводят к неррвному ррасстрройству.
Ежик настолько категорично произнес эти слова, что меня даже в дрожь кинуло, а любопытство разгорелось еще сильнее. О чем все-таки идет речь? Почему изучение, а затем профессиональные занятия романской филологией могут свести с ума? Почему такие занятия столь нежелательны, опасны для здоровья и гибельны?
Я опять отпил глоток чая и закусил
— Вы меня заинтриговали, — сказал я после минутного молчания. — Нельзя ли это как-то объяснить? Я, признаться, удивлен и немного растерян.
Наступило долгое молчание.
— Что такое филология и н-е-о-филология? — задал наконец вопрос Ежик таким спокойным и серьезным тоном, будто начинал сократовское таинство поиска истины индуктивным методом. — Что означает это понятие?
— Вы задаете риторический вопрос или хотите, чтобы я ответил? — мне, собственно, непонятно было, чего же он добивается.
— Да, ответь мне, пожалуйста.
— Филология, — начал я, будто на экзамене, — это наука, которая изучает язык и письменность отдельных народов. А неофилология…
— Что значит по-грречески «фило»? — прервал он меня новым вопросом.
— «Любящий», «влюбленный», — декламировал я как по писаному, — «склонный к чему-нибудь», «друг».
— Хоррошо, — похвалил Ежик. — А «нео», а «неофило-»?
На этот раз я его прервал:
— «Нео» — это «новый», «недавний», а «неофилология» — это отдел филологии, предметом изучения которой является язык и литература современных народов.
— Согласен. Очень хорошо, — он с одобрением кивнул головой. — Теперрь скажи, пожалуйста, как ты понимаешь террмин «соврременные нарроды». Какие нарроды имеются в виду?
Ответ казался совершенно очевидным, но с определением у меня возникли некоторые трудности.
— Ну, это такие народы, — начал я наконец после короткого замешательства, — которые существуют в наше время… в той или иной степени сохранив основные характерные черты с конца Средневековья… с эпохи Великих открытий… с пятнадцатого века.
— Соврременных индусов и китайцев ты бы тоже к ним прричислил? — с подвохом спросил он.
— Нет, их бы не причислил… — пожал я плечами.
— А почему? — он смотрел на меня, удивленно округлив глаза.
— Имеются в виду народы нашего континента… европейские народы, — я наконец осмелился отвечать ему уверенным, решительным тоном, даже с ноткой раздражения.
— Ага-а-а! — с притворным удивлением воскликнул он. — Вот оно что! Следовательно, рречь идет только о…
— Англичанах, французах, немцах, — мгновенно подхватил я, — испанцах, итальянцах…
— Ррусских, — добавил он с насмешливой улыбкой, пристально глядя мне в глаза.
— Русских? — повторил я, опять почувствовав подвох.
— А что? Ррусские не годятся? — испытывал он меня.
— Русские — это славянский народ.
— Значит, несоврременный?
— Конечно, современный, но мне кажется, что н-е-о-филология занимается языком и литературой западныхнародов. Русистика относится к славянской филологии.
— А-а-а, ви-и-и-дишь! Вот ка-а-а-к оно! — растягивал он гласные, триумфально добившись от меня требуемого умозаключения. — Теперрь мы внесли ясность.