Мадам

Либера Антоний

— Благодарю вас за то, что вы уделили мне столько вашего внимания. Вы меня убедили. Полностью. Я не пойду на этот факультет. Теперь мне все понятно, — и встал со своего места.

— Пустяки, — заметил Ежик. — Ррад был чем-то помочь.

Когда мы вышли в коридор и Ежик зажег там свет, из своего кабинета выглянул пан Константы и присоединился к нам.

— Ну и?.. — спросил он.

— Получилось так, как вы хотели, — пожал я плечами, как бы признав его правоту. — Пан Ежик меня убедил.

— Это хорошо. Очень хорошо, — сказал пан Константы.

—

Зачем ему этот сумасшедший дом! — снова заговорил Ежик, подводя итог своей миссии. — Это помешательство на заррубежных поездках и маниакальный стррах, что кто-нибудь там останется! Я еще избавил тебя, — он опять обратился ко мне, — от самых кошмаррных исторрий: как в этом болоте люди сходят с ума и пытаются слинять отсюда. И чем это оборрачивается; как для них, так и для тех, кто здесь остается. Эта атмосферра подозррений: вдрруг кто-то втихарря задумал побег, а кто-то только почву готовит. «Поехал!.. Веррнется? Не веррнется?… Не веррнулся!.. Кто следующий?… Попрросил убежища! Остался!.. Фиктивно вышла замуж…»

— Вы имеете в виду случай с доцентом Суровой-Лежье? — выпалил я неожиданно для самого себя.

Ежик умолк на мгновение и внимательно посмотрел на меня.

— Откуда ты знаешь? — спросил он наконец.

И тогда, уже полностью отдавая себе отчет, на какой риск иду, я сделал ход, открывающий королеву.

— От моей француженки, — спокойно ответил я. — Она писала у нее дипломную работу. И однажды, вспомнив об этом…

— Дипломную писала у Сурровой-Лежье? — не дал мне закончить Ежик.

— Если не ошибаюсь, она назвала именно эту фамилию…

— А кто та дама, которрая преподает тебе фрранцузский? Как ее зовут?

С трудом овладев голосом, я выдал ему бедную Мадам.

— Что?! — вскрикнул от изумления Ежик, и у него вырвался нервный смешок. — La Belle Victoire [102] … прреподает в школе?

Выражение, которое он использовал, «La Belle Victoire», оказалось настолько сильным, что у меня перехватило дыхание. Так вот как ее звали! То есть «Виктория» — это не какое-то семейное прозвище, а полноценное официальное имя, обычно принятое в общении.

102

Прекрасная Виктория… (фр.)

— Она не простая преподавательница, — вежливо объяснил я. — Она директор школы. И неординарный. Собирается провести реформу: превратить лицей в современное учебное заведение с преподаванием на французском языке… А что вас так удивляет?

Ежик и пан Константы обменялись многозначительными взглядами и покачали головой.

— Она все же сделала это… — мрачно, вполголоса сказал Ежик, как бы про себя.

— Простите, не понял, — вмешался я, не выдержав напряжения.

— Нет, ничего, ничего… — махнул он рукой. — Се n‘est pas important [103] . —

Очевидно было, что он старается прекратить этот разговор. — Ну, я тоже пойду, — с наигранной бодростью обратился он к отцу и снял с вешалки свой плащ.

Я сделал то же самое. Но когда заметил, что мои перчатки лежат на полке вешалки, не переложил их в карман плаща, а, будто инстинкт во мне пробудился, тайком прикрыл их беретом хозяина.

Я спускался по лестнице рядом с Ежиком и напряженно ждал, что вот раздастся стук открывшейся двери и пан Константы позовет меня забрать забытые перчатки. Но все обошлось.

103

Это неважно (фр.).

Мы вышли на улицу. Темно, сыро, туман. Осенняя, октябрьская пора. Ежик все время молчал, занятый своими мыслями. Я тоже не мог выдавить из себя ни слова.

У ближайшего переулка я остановился:

— Мне в эту сторону, а вам?

— Мне пррямо, дальше пррямо, — апатично отозвался он, будто только что проснувшись.

— Тогда, до свиданья. Еще раз благодарю.

— Пока! — он пожал мне руку. — Всего хоррошего.

Я прошел по переулку каких-нибудь пятьдесят метров, после чего вернулся на угол и, убедившись, что Ежик уже скрылся во тьме и тумане, поспешил назад.

Белую фарфоровую кнопку довоенного звонка в декоративной розетке справа от двери я вновь нажал в девятнадцать десять.

МАКСИМИЛИАН И КЛЕР

— Да? — послышался из-за двери голос пана Константы.

— Простите, это опять я, забыл перчатки.

В ответ раздалось короткое деловое «а!», после чего щелкнул замок.

— Извините меня за рассеянность, — начал я, переступая порог. — Пан Ежик настолько смутил меня своими рассказами, что я совсем потерял голову.

— А что я говорил тебе. Предупреждал ведь, — сказал пан Константы, разводя руками, и повернулся к вешалке в поисках перчаток.

— Знаете, что меня во всем этом больше всего поразило? — бросил я вопрос-лассо, чтобы стреножить его.

— Ну-ну?

У меня получилось.

— Эта атмосфера подозрительности и ужас ожидания побега. Я действительно не мог даже предположить, что происходит нечто подобное.

— К сожалению, это так, — печально сказал он и опять направился к вешалке.

Я понял, что мешкать нельзя.

— Но все же… — вздохнул я, — как тесен мир! Я, случайно, вспомнил о моей преподавательнице французского, и оказалось, что пан Ежик знает ее… Вы, если я не ошибаюсь, тоже…

— Мне ли ее не знать! — пан Константы снисходительно рассмеялся и опять приостановил поиски перчаток. — Я ее с самого рождения знаю.

Я остолбенел от неожиданности. Будто под собственным домом нашел золотую жилу. Однако мгновенное потрясение, которое я испытал, мне удалось скрыть под маской легкого светского удивления.