Мадам
Шрифт:
«Хотя на основных дорогах было полно выброшенных с полей валунов, из-за чего мы целыми днями еле тащились по ним, на тянувшиеся рядом так называемые летние дороги нам не хотелось съезжать, потому что там коляска застревала в грязи по самые оси».
Разве не лучше? Ведь намного проще и понятнее. И без всех этих «которые». Наконец, сама фраза… каденция… ритм… — От удовольствия я закрыл глаза и показал на ухо: — Надеюсь, вы смогли это услышать и достойно оценить…
Продавец рассмеялся, как после веселого циркового номера, снисходительно,
— Да, я, конечно, услышал, — сказал он с веселой улыбкой. — И сумел оценить…
— А какое это найдет выражение, — я резко изменил тон, заговорив преувеличенно серьезно, — в вашем подходе к той сделке, которую вы мне предлагаете?
Он снова рассмеялся, но поддержал затеянную мной игру:
— В чем же, если позволите, это может найти выражение?
— Как — в чем? — я с удивлением уставился на него. — Очень просто. В снижении цены. В бескорыстной и великодушной уступке. Посмотрим, — я взглянул на заднюю обложку книги. — Первоначальная цена… двадцать восемь злотых. Сколько вы теперь за нее хотите? — Я открыл последнюю страницу: — На десять злотых больше! Чем можно объяснить такое резкое повышение цены? Надеюсь, вы понимаете, не качеством перевода.
— Цена определяется не переводом, а спросом.
— Вы хотите сказать, что гданьские воспоминания молодости Иоанны Шопенгауэр стали у нас предметом первой необходимости?
— Возможно, не самой первой, — уже серьезно ответил он мне, — но настолько необходимой, что цена тридцать семь злотых не кажется слишком завышенной, наоборот, считается произвольной. Кое-кто заплатил бы за этот экземпляр, — он взял с прилавка книгу и погладил обложку, будто стирая с нее пыль, — в два раза больше и еще спасибо сказал бы.
— Вопрос в том, насколько это соответствует действительности, — подбросил я ему немного сомнений. — У вас есть кто-нибудь на примете? — Я оглянулся вокруг. — Что-то никого не вижу. А перед вами, пожалуйста, покупатель, готовый расстаться со своими денежками. Не лучше ли его удержать и немного ему уступить, чем дожидаться, Бог знает сколько, мифического купца, который, в чем лично я сомневаюсь, заплатит на радостях больше?
— Что ты имеешь в виду, когда говоришь: «немного ему уступить»?
— Ах, конечно же немного! Хотя бы сбросьте эту драконовскую надбавку, то есть давайте вернемся к первоначальной, номинальной цене.
— Что? За двадцать восемь злотых?! — он разразился издевательским смехом.
— Ну, хорошо: тридцать два. Это все, что я могу заплатить. У меня сто двадцать злотых — вот мои деньги, — я вынул из кармана две смятые банкноты: стозлотовую кирпичного цвета с портретом Рабочего и гранатовую двадцатизлотовую с изображением Крестьянки. — За эти две книги, — я указал кивком головы на все еще не упакованные Gedichte и Victoire, — я должен, о, ужас, восемьдесят восемь злотых. У меня осталось тридцать два злотых. Больше
— Иначе говоря, ты предлагаешь мне снизить цену на шесть злотых.
— Не столько предлагаю, сколько прошу.
— Ты понимаешь, какие могут быть последствия, если я поддамся твоему давлению?
— Я не оказываю давления, я констатирую, — мне удалось ловко воспользоваться риторическим приемом своей матери.
— Ну, и если я с тобой соглашусь?
— Вы совершите выгодную сделку: одним махом продадите три книги.
— Ничего подобного. Наоборот. Получается, что одну книгу, немецкую, я тебе вообще даром отдаю.
— И это характеризует вас с самой лучшей стороны.
— С лучшей стороны? Почему же?
— А вы знаете, что там, на первой странице? — холодно спросил я и понизил голос. — Свастика. Зарабатывать на таком товаре! — тут я пожал плечами, продемонстрировав этим жестом свое возмущение и ужас. — И если бы только свастика! Вы прочтите эту надпись, — я открыл Gedichte на первой странице, — «Garnisonsbibliothek»! Армейская библиотека! Вы понимаете, что это значит?
Продавец смотрел на меня со снисходительной улыбкой, неодобрительно качая головой.
— Хорошо, хватит уже, — он закрыл немецкий томик и положил сверху «Гданьские воспоминания молодости». — Ты ошибся с призванием. Тебе бы в варьете выступать.
— Такое уже случалось, — игриво сказал я.
— Завернуть? — подчеркнуто вежливо спросил он.
— Спасибо. Не стоит.
Он пододвинул ко мне стопку книг и убрал в кассу банкноты.
Я уложил в портфель покупки и, вежливо поклонившись, покинул книжный магазин.
КОРОЛЕВСКИЙ ГАМБИТ
Оставшийся день и вечер, а также несколько последующих дней я провел за чтением. Закончил «Победу», просмотрел роман еще раз на французском, познакомился с «Гданьскими воспоминаниями» Иоанны Шопенгауэр и запомнил форму готических букв. Начал новую тетрадь. Однако не внес в нее личные данные (имя, фамилию, класс), отказался и от надписи «Французский язык», а только озаглавил странным названием «Cahier des citations» [123] . И принялся записывать туда любопытные цитаты из прочитанных текстов.
123
Тетрадь с цитатами (фр.).
В первую очередь там оказались три строфы из гимна «Рейн»: те, которые цитировал Константы (привожу в переводе): «Теперь же из сердца гор…», «То голос был наиблагороднейшей из рек…»; и строфа, которую я прочитал в книге (она начиналась словами: «Загадкой остается, что с чистого источника возникло…»). Строки, приведенные «К» в ее посвящении, я аккуратно подчеркнул, а рядом с ними, параллельно, записал еще один перевод, приведенный Константы («Ведь каким ты родишься, таким уж и останешься…»).