Мадам

Либера Антоний

В конце третьего урока мои сомнения затянули меня на самое дно. Я потерял всякую веру не только в тот или иной план, но и вообще в возможность каких-либо действий, облегчающих вертеровские страдания. Тогда же возник страх. Мне стало казаться, что у меня на лице все написано: мои терзания — жалкие и унизительные, мои «следственные эксперименты». И мысль, что через полчаса я окажусь с ней лицом к лицу, повергала меня в панику. Нет, она не должна меня видеть, когда я в таком состоянии! Нужно отступить, пока не пришел в себя.

На большой перемене я, никого не предупредив, тайком ушел с уроков.

Сначала какое-то время я бродил по улицам, мысленно представляя себе, что сейчас происходит на уроке. Особенно меня интересовало его начало.

Вот

она читает список присутствующих. Меня нет. А ведь на первых трех клетках напротив моей фамилии нет отметки «отст» (отсутствует), следовательно, раньше я был на уроках. — «Qu'est-ce qu'il у а? Где он? Был на уроках? И что же? Disparu? [118] Отпросился? Никто не знает? Странные манеры!» — Как теперь дело повернется? Снизит мне оценку за четверть? Начнет спрашивать? Потребует объяснений? Что я ей скажу? — Тетрадь! «У меня нет тетради… Vous le gardez toujours [119] . Кроме того, я чувствую, насколько надоел вам своим умничаньем. Поэтому освободил вас от своего присутствия, дал отдохнуть…» — Неплохо. Что она на это скажет?

118

Что с ним случилось?…Исчез? (фр.)

119

Она все еще у вас (фр.).

Мысль о тетради, которую она мне так и не отдала, натолкнула меня на определенные действия.

С площади Парижской Коммуны (до войны площадь Вильсона), от остановки, неподалеку от которой свершилась казнь над несчастными «Рухлями», я поехал в центр — на Аллеи Уяздовски.

Там находился книжный магазин под названием «Логос — Космос», занимающийся главным образом импортом и продажей книг на иностранных языках, изданных в основном на Западе. Советские и гэдээровские альбомы по искусству, которым было отведено почетное место в витрине, составляли, скорее, исключение. Кроме того, в магазине имелся отдел заказов зарубежных изданий (в благоприятных условиях заказ выполнялся за четыре месяца, в неблагоприятных — за год, а в условиях нежелательных выполнение заказа могло продлиться вечность), а также комиссионный антикварный отдел alias (самый богатый).

Мне нравился этот магазин, и я часто сюда заходил, хотя эти посещения иногда стоили мне лишних нервов. Страшно высокие цены, особенно на новые книги из «буржуазных стран», обычно предоставляли мне только одну возможность — облизываться. Однако подобные разочарования не отбили у меня охоту вновь и вновь заходить в этот магазин, даже если я не искал какое-то конкретное издание. Необходимо также добавить, что этот «книжный Клондайк» отличался от других магазинов той же специализации не только ассортиментом и широким выбором услуг, но также уютным интерьером, комфортными условиями для покупателей и намного более вежливым, чем в других магазинах, обслуживанием. Полки и прилавки с книгами стояли вдоль стен, и клиенты могли не только подходить к прилавкам и свободноперебирать книги в поисках нужного издания, но и копаться на полках и в развалах. Если кто-нибудь спешил или не мог, несмотря на все усилия, найти необходимую книгу, то всегда мог рассчитывать на внимание и помощь вежливого продавца, ему даже предлагали, «если пожелаете», пройти в таинственный склад.

Я толкнул тяжелую дверь и, войдя вовнутрь, направился с учащенно забившимся сердцем к отделу французских изданий. — Повезет — не повезет? Повезло! Книга стояла на полке. «Победа» по-французски тоже женского рода:

Josef Conrad VICTOIRE

Du monde entier

Gallimard

Восемь красных букв титульного слова прекрасно выделялись на светло-бежевом фоне.

Я взглянул на последнюю страницу книги, где проставлялась цена. Восемьдесят два злотых! Целое состояние! За эти деньги в так называемом советском книжном магазине я мог бы купить по крайней мере

три книги по шахматам, а в магазине грампластинок — долгоиграющую пластинку с приличной записью, не говоря уже о других приобретениях и удовольствиях, например кино (семь билетов), театр (не меньше трех), такси (семь поездок от дома до школы).

Однако я не колебался ни мгновения и, стиснув зубы, с находкой в руках отправился в секцию немецкой книги.

Шопенгауэр Иоанна. Jugendleben… и как там дальше. Нет, такой книги я не нашел. Зато отыскал Gedichte [120] Фридриха Гельдерлина — какое-то старое издание, напечатанное готическим шрифтом, в твердом переплете; на титульном листе виднелась черная печать: свастика в круге с орлом и надпись «Stolp — Garnisonsbibliotek» [121] . Я посмотрел по содержанию, есть ли там стихотворение «Рейн» (Der Rhein). Да, такое стихотворение было. Цена книги? Шесть злотых! — Прекрасно! Берем.

120

Поэзия (нем.).

121

Слупск — Гарнизонная библиотека (нем.).

У кассы с небрежностью эрудита-бонвивана я спросил, имеется ли у них книга Jugendleben und… Wander Иоанны Шопенгауэр.

— Ну, вы знаете, наверное, матери знаменитого философа, — добавил я на всякий случай.

Продавец, запаковывающий мои бесценные приобретения, внимательно взглянул на меня, прервав свою работу, и ушел куда-то в подсобные помещения. Через минуту он вернулся, держа в руках книгу в беловато-желтом переплете, на котором чернели стилизованные под готический шрифт буквы:

Иоанна Шопенгауэр

Гданьские воспоминания молодости.

— Ты это имел в виду? — спросил он, хитро улыбнувшись.

— Вот, пожалуйста! Польское издание! — снисходительным тоном я постарался скрыть свое удивление. — А когда это издали?

— Уже более семи лет назад, — объяснил он с притворно-вежливой услужливостью. — В пятьдесят девятом году. Антикварная вещь.

Я стал перелистывать страницы легкими, небрежными движениями, пытаясь отыскать тридцать девятую главу.

— А этот перевод хоть читать-то можно? — бросил я пренебрежительным тоном.

— Оссолинеум! — воскликнул он с надменным возмущением. — Ты сомневаешься в их компетенции? Лучшее польское издательство!

«Ah, quel chien de pays!» [122] — мой взгляд натолкнулся на эту французскую фразу, выделенную курсивом, которую я раньше видел в гданьском издании «Воспоминаний».

Так и есть, то, что нужно. Описание обратной дороги в Гданьск через Вестфалию. Поспешно отыскав какой-то стилистический ляпсус, я набросился на него, как стервятник, и зачитал вслух:

122

Ах, что за собачья страна! (фр.)

— Широкие, полевыми камнями засыпанные дороги, именуемые мостовыми, которыми мы тащились целыми днями, мы не хотели менять на протянувшиеся рядом так называемые летние дороги, на которых коляска застревала в грязи по самые оси.

Я поднял глаза от текста.

— И, по-вашему, это хорошо? — я брезгливо поморщился. — Начинать с дополнения, к тому же с многословным определением, и отделять его от основного сказуемого придаточным предложением?!. Согласитесь, это просто кошмар. Кроме того, два раза «который»: «которыми мы тащились» и тут же «на которых коляска…». Слишком близко эти «которые»! Нескладно! Ну и, наконец, глагол «менять»! — я поднял глаза вверх, как бы моля о пощаде. — Что это такое? Архаизм? Не думаю, что пани Иоанна выражалась таким образом. Если бы мне пришлось использовать предложенные здесь слова, — я с гримасой отвращения вновь вернулся к тексту, — то хотя бы фразу я составил грамотнее… скажем… к примеру, так: