Мадам
Шрифт:
Но мои подстрекательские выпады, которые я передавал ей посредством телепатии, не возымели никакого действия. Что ж, в конце концов, и с этим можно смириться. Жаль только, что сама комбинация не получила развития. Мадам не только не последовала примеру коварной Змеи (агрессия, конфискация книги, шельмование у позорного столба, отметка в журнале), но даже взглядом не призвала меня к порядку. А ведь она не могла не заметить, что я самым наглым образом бойкотирую ее урок. В этом у меня не было ни малейшего сомнения. Поднимая время от времени глаза над книгой для контроля ситуации, я каждый раз имел возможность убедиться, что она видит, чем я занимаюсь. Однако на ее лице я не замечал даже тени недовольства, разве что — нарочитое пренебрежение.
«Если ты думаешь,
Разумеется, она могла так думать, это было в ее стиле. Она понимала, что я знаю французский не только лучше других учащихся, но и на уровне, значительно превышающем требования школьной программы, однако мои способности ее нисколько не интересовали. Когда она впервые заметила, что у меня неплохой французский выговор и правильное «эр», то оставила это без каких-либо комментариев («Mais tu paries bien! [124] Где ты этому научился?») и, не сказав ни слова, как обычно продолжала урок. А позднее, когда я попытался извлечь для себя какую-нибудь пользу из беглого владения языком, то есть стал проявлять на уроках излишнюю инициативу, поминутно прерывая занятия своими высказываниями и щеголяя произношением, она еще более охладела к моей особе.
124
У тебя хорошее произношение! (фр.)
«Однако невозможно, — думал я, продолжая смотреть в текст, — чтобы ее совершенно не задевало мое поведение, особенно то, что я читаю книгу, название которой звучит так же, как ее имя, и это слово как сигнальный знак я уже использовал. Может быть, она не заметила книгу? Может, я веду себя не слишком нагло?»
Чтобы подобные сомнения меня больше не мучили, я решился на следующий шаг. Открыл «Гданьские воспоминания молодости» (на странице с подчеркнутой фразой «Ah, quel chien de pays!»), немного ниже, перед собой, положил «Cahier des citations» (открытую на последних записях с заключительной цитатой «Je suis a vos ordes»), а уже открытый роман поставил вертикально в углу парты обложкой, то есть названием в сторону кафедры.
Заняв позицию — под прикрытием Victoire и в окопе «Гданьских воспоминаний молодости», — я низко склонился над траншеей тетради и с копьем авторучки наперевес сделал вид, что занят расстановкой своих цитат в боевом порядке. Я поминутно заглядывал в книги, после чего возвращался к тетради и демонстрировал крайнюю озабоченность, притворяясь, что делаю записи.
Увы, подобные маневры тоже не вызвали ответной реакции. «Противник» просто не замечал их, как и моих предыдущих попыток обратить на себя внимание. Он не только не стрелял, но даже разведку не выслал, чтобы установить, кто ему противостоит и какое у него вооружение. Когда она после окончания урока проходила мимо меня, направляясь к дверям, то с величественным равнодушием смотрела совершенно в другую сторону.
«Чем больше ты будешь стараться обратить на себя внимание, — говорила, казалось, вся ее поза, — тем меньше я буду тебя замечать.
Tu ne m'interesses pas! [125] »
Несмотря на чувствительный контрудар, я не признал свое поражение.
«Терпение, юноша! — эхом отозвалась во мне шутливая фраза Ежика. — Осада требует спокойствия и выдержки. Не огнем, так голодом мы заставим сдаться эту крепость».
С этого момента на ее уроках я последовательно и упорно совершал свой странный ритуал. Раскладывал на парте «вспомогательное снаряжение», оно же «приманку», и погружался в «работу», напряженно ожидая атаки.
125
Ты
В течение нескольких очередных уроков ничего не происходило. Она вела себя так, будто меня вообще в классе не было. Я стал терять надежду. Однако наперекор всему стоял на своем. Как вскоре выяснилось, избранная мною тактика оказалась верной.
В конце одного из уроков, когда я с особым усердием «приводил в порядок свои записи», она попросила дежурного собрать тетради для того, как она объяснила, чтобы теперь, когда четверть заканчивается и пришло время оценить всех по заслугам, составить представление, de quoi ils ont l'air [126] . У меня зашумело в голове. Вот оно! Не выдержала. Хочет «составить представление»! Пожалуйста!
126
Как они выглядят (фр.).
Я передал дежурному «Cahier des citations», пометив тетрадь своими инициалами.
На перемене, а затем на протяжении нескольких дней я пытался разными способами дознаться, устраивала ли она в других классах, которые вела, подобную проверку. Нет, такую форму «гнета» они еще не испытывали. — Что? Берет тетради на проверку? — таращили на меня глаза. — Собирается отметку за них ставить? И это повлияет на балл в четверти? Ну, тогда adieu «suffisant»! Bonjour «insuffisant!» [127]
127
Прощай, тройка! Здравствуй, двойка! (фр.)
А мой колокол в это время не тревогу бил, а звонил во славу моих ратных подвигов. Ведь все улики неопровержимо доказывали, что проверку тетрадей она затеяла исключительно для того, чтобы рассчитаться со мной.
Будущее не противоречило моим догадкам. Но и не подтвердило их с достаточной определенностью. «Cahier des citations» вернулся ко мне (опять через дежурного) без каких-либо замечаний или комментариев, будто она вообще не удосужилась проверить мою тетрадь. Отсутствие следов — проверки или хотя бы чтения — можно, конечно, признать чем-то знаменательным, некой реакцией, однако только в том случае, если бы я оказался в исключительном положении. Но это на всех распространялось: тетради вернулись в первозданном состоянии — без оценок и замечаний. Устное резюме она тоже отказалась сделать. Вот так, взяла тетради, а потом отдала, — будто ничего и не было, будто вся эта затея служила только для укрепления дисциплины или еще для каких-то, известных лишь самой Мадам целей.
Относительным утешением оставалось одно — я единственный во всей школе, а не только в классе получил за четверть отличную оценку.
ДОРОГА РЫЦАРСКАЯ, ПРИДВОРНАЯ И ТРЕТЬЯ: НАУЧНАЯ
Как понимать такой пассаж?
Она, мол, согласна, что мое знание французского языка превосходит требования школьной программы, и, несмотря на мое поведение, далеко не примерное и даже наглое, оценивает мои знания справедливо и объективно?
Утопическое предположение. Годное разве что для восторженной и дешевой сказочки о юном, строптивом таланте и честном педагоге.
Действительность учила другому: оценка зависит не только от уровня знаний и степени владения тем или иным предметом, но также, и это немаловажно, от так называемого «подхода», то есть от манеры поведения и от дисциплины. Можно быть орлом и корифеем в той или иной области, но, надеясь лишь на свои знания, «пятерки» так и не дождаться. Достаточно опоздать, или плохо вести тетрадь, или отвлекаться на уроках, или отвечать с излишним апломбом, как высший балл будет демонстративно снижен.
И если в моем случае дело обернулось иначе, то это о чем-то свидетельствовало. Но о чем, собственно?