Мадам
Шрифт:
Затем на гладкой бумаге особого качества (как утверждала надпись внизу обложки) появились фрагменты «Гданьских воспоминаний молодости» — в основном заимствованные из тридцать девятой главы, целиком посвященной обратной дороге из Англии. Среди них были, в частности, такие:
Кроме того, совершенно легкомысленно — слова подчеркнуты мною — я отправилась в путешествие в том состоянии, когда женщины не должны никуда ехать, если их не принуждают к этому чрезвычайные обстоятельства.
Свободное владение чужим языком и легкость, с которой я усваивала местные обычаи и повадки, позволяли мне везде чувствовать себя желанной гостьей…
Долгое время меня считали старше, чем я была на самом деле…
Эту
И я постоянно мысленно вздыхала с тоской. Ah, quel chien de pays!
Эту фразу я тоже слегка переделал, заменив в цитате слово «постоянно» на «вновь и вновь».
После серии цитат из «Воспоминаний» шли citations из Victoire. Их у меня было больше всего. Во-первых, по причине языка: в этой коллекции книжных изданий, подобранной по особому принципу и критерию отбора, только эта вещь имелась во французском переводе. Во-вторых, — и это главное — по причине самого содержания романа, хотя меня интересовали не совсем те же его персонажи, что пана Константы. Для него основной фигурой был прежде всего Гейст: в нем он видел Макса, мог объяснить его поступки, причины его инстинктивного протеста, его смертельную борьбу с мерзостью этого мира. А для меня самым важным и в какой-то степени знакомым персонажем стала Альма или Лена, как в конце романа называл ее Гейст. Ведь судьба этой девушки — английской музыкантши, красивой, гордой и отважной, которая, брошенная всеми, попала в сети, коварно расставленные хозяйкой гостиницы, и теперь пыталась освободиться от унизительного рабства, — оказалась в чем-то схожей с трагедией жизни Мадам, по крайней мере в моем понимании. И, наконец, моя предвзятость объяснялась самим названием романа во французском переводе. Это слово — без артикля! — начертанное на обложке романа, воспринималось как имя главной героини (как «Лорд Джим» или «Федра»); оно будто предупреждало, что весь роман, о чем бы в нем ни говорилось, посвящен некой Виктории.
И действительно, разве такие, скажем, фразы, как:
И вот я здесь, и никого не интересует,
брошусь я в воду при первом удобном случае или нет…
Никто в мире так не одинок, как девушка,
которая сама о себе должна позаботиться, —
не могли прозвучать из уст Мадам в моменты отчаяния несколько лет назад, когда она разговаривала с Константы?
Или в другой раз, когда она пришла просить его о помощи (о том особом одолжении), разве она не могла выразиться примерно так:
Сделайте что-нибудь для меня. Ведь вы джентльмен
И не я обратилась к вам первая, не правда ли?
Не я все затеяла. Вы сами ко мне пришли
и начали этот разговор…
А разве он не мог ей ответить опять же словами Гейста:
Я не настолько богат, чтобы вас, мисс, выкупить…
даже если бы появилась такая возможность…
(лишь поменяв, возможно, официальное «мисс» на дружеское «тебя»), чтобы через мгновение добавить:
Все будет хорошо.
Такого рода аналогии, в той или иной степени сопоставимые с ее жизнью, можно было найти почти в каждой главе романа. В конце моей подборки нашлось место и следующей цитате:
Я знаю одно, если кто-то сам надел на себя цепи, он погиб. Бациллы гниения проникли в его сердце.
Ну а заключительные аккорды этой странной антологии, — а они включали, разумеется, достопамятные слова Гейста, — звучали как постскриптум; в них будто слушался голос самого коллекционера цитат:
Может быть, и я буду чем-то полезен?
Что вы хотите, чтобы
я для вас сделал? Прошу вас, только прикажите
(Je suis `a vos ordes).
Пока я занимался этой работой — читал, подбирал цитаты и пытался объединить их в нечто целое, — меня не оставляла мысль, что я скатился до уровня любителя «Пепла». Не в книге, в конце
Но вы так мило это делаете, просто очаровательно, —
которая в контексте обращена была к улыбкеЛены, но как вырванная из контекста цитата означала уже все, что угодно, — не относилась к выражениям, подобным повелительному восклицанию: «Ну, так раздевайся!» из «Пепла», которое все подчеркивали?
Нет, все-таки! Хотя на практике это выглядело очень похоже, сам фетиш отличался радикальным образом. Даже не верилось, что обе книги появились на свет примерно в одно и то же время и их написали два человека одного поколения (автор «Пепла» был даже на семь лет моложе) и одной национальности! Первая из них — роман Конрада — затягивала и завораживала: интригующим содержанием, изящным в своей простоте стилем, живыми образами и яркими характерами; кроме того, в романе анализировалась философская проблема отношения к злу. А вторая — «Пепел» — была просто скучной и тяжелой, а в романтических эпизодах — банальной и смешной; с трудом и стыдом читатели перебирались через эту груду слов — напыщенную и фальшивую.
Неужели и на этот раз прав оказался Рожек Гольтц, утверждая, что если бы Конрад не уехал в Англию и не поменял язык, то писал бы так же, «как это чудо наше, Жеромский»?
В тот день, когда предстоял очередной урок французского языка с Мадам, я отправился в школу, взяв с собой новое «вспомогательное снаряжение», то есть Victoire, «Cahier des citations» и «Гданьские воспоминания молодости» Иоанны Шопенгауэр. Но прежде чем принять решение об его использовании, я проверил в журнале, отметила ли она мое отсутствие на предыдущем занятии. Нет, не отметила. Странно. Тем более что список она, очевидно, проверяла и в четвертой графе напротив фамилий других отсутствующих (с первого урока) ее рукой были вписаны буквы «отст». Почему же она меня не отметила? Может, какой-то благожелатель прикрыл меня, наговорив ей всякой чуши? Или она механически после урока заполняла эту графу, смутно запомнив присутствующих? Скорее второе, чем первое, иначе меня кто-нибудь бы уже предупредил. Впрочем, что бы там ни было, но я решился.
Перед уроком, как раз перед ее приходом, я достал «вспомогательное снаряжение» и положил на парту со стороны прохода («Cahier» снизу, а сверху — Victoire). Потом первую четверть урока (беседа, вопросы) я сидел недвижимо, не спуская с нее глаз и мысленно сопоставляя все, что знал о ней, с живым образом.
Я уже ничего не боялся. Сохранял полное спокойствие. Уверенный в своей позиции, я ждал ее хода.
Однако она его не делала. Занялась другими, а на меня не обращала ни малейшего внимания. Такой modus procedendi не стал для меня новостью, она уже не раз таким образом игнорировала меня, но с тех пор, как забрала мою тетрадь, использовала его почти регулярно.
И я приступил к операции — под шифром «королевский гамбит».
Я взял Victoire, на ее место положил «Cahier des citations», после чего открыл роман на странице со словами «только прикажите» и сделал вид, что читаю, при этом поудобнее уселся за партой и вытянул ноги, перебросив одну на другую, а обложку открытом книги приподнял над партой так, чтобы с кафедры видны были красные буквы названия.
«Так, пожалуйста, я слушаю, я жду… — спародировал я часто употребляемый Мадам повелительный оборот. — Вы принимаете жертву? Эта „светло-бежевая фигура“ абсолютно не защищена. Как и две пешки на краю парты. Их можно брать безо всякого риска. Что же вы? Принимаете жертву? Не забывайте о времени. Оно работает на меня. Я затратил его намного меньше. А на ваших часах скоро упадет флажок. Поэтому лучше поспешить!»