Мадам
Шрифт:
— Что ты сказал, старый мерин? — процедил сквозь зубы контролер, подходя к ветерану.
— То, что слышал, свинья! — бросил ему в лицо „генерал“ и встал, направляясь к выходу.
— Попомнишь эти слова, — мстительно сказал контролер и что-то шепнул водителю.
— Заходи… знаешь, где меня найти! — „Совиньский“ с презрением отверг его угрозу и встал у передних дверей.
Тем временем контролер вернулся к пассажиру с коробкой и потребовал у него удостоверение личности. Тот рассмеялся ему в лицо и со словами: „Еще чего, дубина!“ — и с отвоеванной коробкой в руках встал рядом с „Истым Поляком“, поблагодарив его за поддержку…»
В этот драматичный момент мой рассказ, к сожалению, оборвался на полуслове, так как стремительно развивающиеся события — как взметнувшийся девятый вал — потащили
Дело в том, что на площади Согласия, где я должен был сойти (как, впрочем, и несколько других моих socii malorum [145] ) и куда мы благополучно прибыли, капитан шхуны — водитель — отказался спустить носовой трап: не открыл передние двери, перед которыми все мы, собиравшиеся выходить, выстроились в затылок с «генералом» во главе; открыл только задние, предназначенные — формально — для садящихся в автобус.
145
Товарищей по несчастью (лат.).
Первая реакция была чисто вербальной.
— В чем дело? Открой двери! — раздались гневные голоса, которые перекрывал бас «Совиньского».
Когда, однако, по угрюмому молчанию и бездействию водителя пассажиры поняли, что это не оплошность, а умышленная диверсия (точнее, провокация), воцарились смута и хаос. С проклятиями и руганью («Что за сволочь, скотина такая!») мы в панике бросились к задним дверям, в которые входили новые пассажиры.
— Закрывай! — крикнул защищавший «корму» контролер капитану, стоявшему наготове у штурвала.
Послышалось шипение автомата, и пневматический поршень толкнул гармошку дверей. Однако механическая сила сжатия встретила сопротивление рослого и энергичного парня, который как раз входил в автобус и успел просунуть между створками дверей свою мощную ногу.
— Поезжай! — «задний» контролер опять подал команду капитану.
«Пора прыгать за борт!» — решил я и, рассчитывая на понимание и солидарность парня, застрявшего в задних дверях, крикнул ему:
— Мусора! — чтобы он не отпускал двери.
Он не обманул моих надежд. Еще сильнее надавил на двери спиной, открыв мне узкий проход. Однако автобус уже тронулся.
— Прыгай! — подгонял он меня с суровой снисходительностью и, заметив, что я готовлюсь к прыжку, как к последнему в жизни, ругнул меня по-братски: — Да боком, мудила, не передом!
Но его наставления запоздали. Я как стоял, так и прыгнул вслепую перед собой и не только растянулся во всю длину, но и перевернулся несколько раз на грязном тротуаре, запачкав одежду.
«Зачем ты убегал, парень?» — застучал в голове пресловутый вопрос, когда я, поднявшись с тротуара, оценил размеры ущерба, который претерпела моя одежда в результате падения. Рукава и отвороты куртки испачкались, шов под мышкой лопнул, а правая штанина была разорвана на самом видном месте: спереди, как раз посередине брюк, свисал, открывая колено, треугольный клок ткани.
«Как я в таком виде появлюсь перед mademoiselle Легрис? — в отчаянии думал я. — Меня даже на порог посольства не пустят. Сочтут за сумасшедшего или малолетнего бродягу. Удобно ли в такой ситуации ссылаться на сребровласую Марианну? Ставить под сомнение ее безупречную репутацию? Нет, это исключено. Но если я все же осмелюсь туда сегодня отправиться, то нужно хотя бы привести себя, насколько это возможно, в пристойный вид».
Стараясь не замечать застывших от удивления прохожих, рассматривающих меня с ужасом или возмущением, я не спеша направился к кинотеатру «Сава», чтобы там, в туалете, привести себя в порядок. Переходя через улицу, я следил за исчезающим вдали автобусом, который увозил в неизвестное моих спутников — «генерала», старушку и владельца коробки, подло похищенных в отместку за строптивость.
«Спасшийся из транспорта», — придумал я название для своего рассказа.
Возвращение одежде пристойного вида в поистине спартанских условиях туалета в кинотеатре «Сава» было делом нелегким, хотя и осуществимым. Кусками газеты, кажется «Трибуны Люду», которые в одной
146
Бойскауты. (Примеч. пер.)
147
Я попал в аварию (фр.).
Приведя в порядок свой пострадавший гардероб, я пришел к выводу, что чистка необходима и телу, то есть рукам и лицу, состояние которых после всего случившегося взывало к милосердию. Однако мыла в туалете не было. Я не сдавался: в ближайшем киоске «Руха» купил мыло — самое дорогое, какое там оказалось («Цветущую сирень» фирмы «Урода» [148] ), — и вернулся в кинотеатр заканчивать банно-прачечные работы.
Освежившись, умывшись, благоухая fleur de lilas, я не спеша направился к Закопяньскому переулку.
148
«Красота» (польск.). (Примеч. пер.)
«Шел по улице Победителей на покорение Victoire — поклонник „Победы“ Конрада».
В стеклянной будке охраны, установленной на тротуаре перед входом в посольство, сидел усатый сержант, погрузившийся в изучение «Спортивного вестника».
«Adieu! — я мысленно попрощался с сержантом. — Перехожу государственную границу». И вошел на территорию посольства.
А когда я переступил порог знаменитой резиденции (солидной, двухэтажной виллы с крышей, покрытой красной черепицей; здания, по первой прикидке, построенного в тридцатые годы), то действительно будто попал в другой мир. Уже не только запахом или еще какой-то мелочью, как в Центре, отличалось Французское посольство от самых дорогих и импозантных апартаментов, какие мне довелось повидать в народном государстве. Все было другим, и это сразу бросалось в глаза, начиная от пола, застеленного ковром, переливавшимся от пурпурных до голубых тонов, белоснежных стен, уютно подсвеченных небольшими софитами с целью акцентировать внимание на висящих на стенах предметах декора (репродукциях картин, фотографиях Парижа, плакатах), современной мебели приятного цвета и гармоничной формы до остальных в обилии представленных деталей интерьера. На чем бы взгляд ни останавливался, все поражало, казалось незнакомым, открывалось в новом качестве — будто явилось с другой планеты.
Однако мне удалось отразить атаку первого потрясения, и с терниями булавок в брюках (язвящих душу, а не тело) я вошел в приемную. Там распоряжалась полька, опять нетипичная, из той же породы, что и «серебряная» Марианна, хотя уже не такая аристократичная. Ее, очевидно, предупредили, что в посольство явится некий молодой человек, и она сразу передала по телефону, — наверное, mademoiselle Легрис, — что я пришел и ожидаю в приемной, после чего, мило улыбаясь, принялась развлекать меня легкой беседой. Ей известно, что я владею французским языком, но настолько ли хорошо, чтобы за него не беспокоиться? Если у меня есть сомнения, она всегда готова прийти на помощь. — Я вежливо поблагодарил ее. — Прекрасно! Однако если все же возникнут затруднения, то не надо стесняться… Она всегда на месте. — Я слегка поклонился в светской манере («благодарю вас, я высоко ценю ваше участие»).