Мадам

Либера Антоний

„А ведь я собираюсь посетить, что называется, островок Запада, — весело подумал он. — Пародия на плавание Колумба. Интересно, что я открою?“

На площади Вашингтона, кроме какой-то старушки и пожилого пана с коробкой, в автобус — в последний момент — сели еще двое мужчин среднего возраста. В отличие от других пассажиров, они не взяли билеты и не сели ни на одно из свободных мест, а в небрежных позах встали у касс — в передних и задних дверях — и с каменными лицами стали смотреть в окна.

„Контролеры“, — подумал он. И хотя у него не было причин их бояться — в кармане куртки лежал действующий проездной билет на все виды городского транспорта (он убедился в этом, машинально проверив, на месте ли проездной), —

он почувствовал, как напряглось тело и быстрее забилось сердце.

„Ну и чего ты боишься? — уговаривал он сам себя. — Ведь тебе ничего не грозит. А если бы даже грозило, то что с того? Потеряю деньги, заплатив штраф? Можно сразу не платить. Можно потребовать квитанцию на уплату в течение двух недель, а потом годами тянуть время, как большинство поступает. Ну, и что? Стыдно? А чего тут стыдиться? Что я, государство обманываю? Государственное предприятие? А что значит — государственное? Разве оно не наше? А если наше,то какой же здесь обман? Другого можно обмануть, но как обмануть самого себя? Кроме того, разве тот, с кем мы заключили договор (если к нему относиться как к договаривающейся стороне, а не как к самому себе), разве он — Городское автопредприятие — может считаться безупречным партнером, выполняющим все обязательства, которые на себя принял? И разве мы по отношению к нему не обладаем теми же правами, что и он по отношению к нам? Хотя бы правом контролировать его работу — следить за соблюдением расписания, за условиями перевозки пассажиров (особенно в часы пик), проверять квалификацию водителей? Разве он платит штрафы за свой брак: за нарушения расписания, за хронические опоздания? Или компенсацию за нанесение ущерба здоровью пассажиров в результате давки в салоне или травм, полученных от удара внезапно захлопнувшимися дверьми? Не платит ни гроша. Даже вины не чувствует. Платим только мы. Так в чем же дело? Где здесь нарушение или провинность, из-за которых стоило так нервничать? Неравенство перед законом освобождает от правил fair play. Разве мы не находим подтверждение этому на уроках истории и других школьных предметов? Борьба с эксплуататорами справедлива и прогрессивна. Лишить кровососов прав — значит совершить высоконравственный поступок, а не грех. Добиваться справедливости в мире насилия и эксплуатации разрешено любыми способами…“

Произнеся мысленно пылкую речь в защиту пассажиров любителей прокатиться даром (к которым он не относился ни в коей мере!), он не получил ни малейшего облегчения. Наоборот, еще сильнее занервничал. Вместо того чтобы оставить в покое предполагаемых церберов Городского автопредприятия и заняться делами, которые в данный момент были для него во сто крат важнее (как расположить к себе mademoiselle Легрис? в какое русло направить беседу? какие задавать вопросы?), он упорно разглядывал спину одного из них и ждал, затаив дыхание, подтвердятся ли его предположения, то есть начнут ли они проверку.

Да, так оно и случилось.

Через минуту оба мужчины одновременно (хотя и не смотрели друг на друга) достали из-за лацканов плащей подвешенные на коротких шнурках блестящие, золотистые бляхи, которые, как спортивные медали, украсили их грудь, и встали, раскорячив ноги, над сидящими перед ними пассажирами, чтобы произнести сакраментальную фразу:

— По-жа-луй-ста, предъявите ваши билеты.

Казалось, после этого он мог бы уже расслабиться. В конце концов, напряжение получило разрядку: он почувствовал их, разгадал, почуял. — Но ничего подобного. Он продолжал накручивать самого себя, дав волю озлоблению.

„Чтобы такой пакостник, у которого все грехи мира на лице написаны, мог чего-то требовать от других! Чтобы ему… билет показывать? Чтобы я — свободная монада, неукротимая, как Рейн, направляющаяся именно сейчас

во Французское посольство, — покорился его воле, уделил ему мгновение моего драгоценного времени, вообще хотя бы рукой пошевелил! Нет, этого не будет! Это унижает мое достоинство и ограничивает свободу. С этим нельзя мириться! Но что же делать? Не показывать проездной? Вообще никак не реагировать? Такое поведение наверняка закончится применением физической силы: меня будут толкать, хватать за грудки, потом возьмут под руки и выведут из автобуса на следующей остановке. Это было бы катастрофой! То есть выхода нет… Но ведь это насилие! Террор! На помощь, о, Руссо!“

Дух автора „Рассуждения о происхождении и основаниях неравенства среди людей“ (к сожалению, не получивших награду Академии в Дижоне) и знаменитого „Общественного договора“, кажется, услышал его и помог выпутаться из затруднительного положения, хотя способ, каким он воспользовался, с позиций нравственности оказался несколько сомнительным — за чужой счет. Случилось так, что один из контролеров (который двигался от передних дверей), проверив билет у пожилого пана с коробкой, который сел в автобус на площади Вашингтона, дальше не пошел к другим пассажирам, а стал приглядываться к этой коробке, после чего сказал:

— Слишком большая.

— Это обогреватель, — объяснил пассажир. — Комнатное электрическое солнце. Из ремонта везу.

— Такие подробности меня не интересуют! — резко оборвал его контролер. — Для меня это багаж. Как и любой другой. А за багаж нужно платить.

— Но, пан! Какой там багаж! — вступил с ним в спор пассажир. — Багаж — это чемодан. Или коляска. Или велосипед.

— Ваша коробка занимает столько же места, — не уступал контролер.

— Какое там место! Я коробку на коленях держу. К тому же автобус почти пустой.

— Что с того, что пустой? — спокойно возразил контролер и добавил, глядя в сторону: — Билет на багаж, пожалуйста.

— Хорошо-хорошо, я сейчас заплачу, — пожилой пассажир поднялся со своего места и стал искать по карманам мелочь.

— Только теперь? — фыркнул контролер. — Теперь уже поздно, — и встал перед кассой.

— Что это вы делаете? — человек с коробкой начал терять терпение. — Дайте мне заплатить в кассу.

— Я вам давал такую возможность. В течение целой минуты. Вы ею не воспользовались.

Его резкие слова спровоцировали настоящий обвал. Обмен аргументами, до этого довольно спокойный, набрал обороты и наполнился злобой. Противники обрушили друг на друга реплики и слова ad personam. В ожесточенный спор немедленно вмешались другие пассажиры, до этого тихо сидевшие на своих местах, стеной встав на защиту владельца коробки. Возглавил этот хор возмущенных граждан инвалид — пожилой, плечистый мужчина на протезе, — занимавший место для инвалидов на передней площадке. Он уже прошел проверку, и, несмотря на физический недостаток, очевидный даже для невооруженного взгляда, его заставили предъявить какой-то документ, подтверждающий его право на льготный проезд. Его, видно, допекли контролеры своими придирками, и теперь он дирижировал другими пассажирами.

— Ты бы устроился, бездельник, — гремел он зычным голосом, — на нормальную работу, вместо того чтобы людям жизнь портить. Коров бы пас! Или вилами в коровнике шуровал! Думаешь, мы не знаем, чего ты так стараешься? Хочешь премией за штрафы разжиться?

— Ну, ну! — заворчал контролер. — Не надо мне хамить!

— Ты в обосранных трусах ходил, когда я Польшу защищал! — „Совиньский-в-окопах-Воли“ [144] поднял вверх палку, как легендарную шпагу.

144

Название известного стихотворения Юлиуша Словацкою. (Примеч. пер.)