Маг
Шрифт:
– Так, значит, вы идете к Многоликому? – В его голосе появился нескрываемый интерес.
– Да, именно туда нам посоветовали отправиться. Сказали, что если кто и поможет, то только Многоликий.
И тут раздалось сначала тихое хихиканье, а потом Дух как бы про себя пробормотал:
– А ведь маленький колдун о-о-очень похож на одного мальчика!…
– На какого мальчика? – тут же спросил я, чувствуя в его бормотании какой-то подвох. Но он, не отвечая на мой вопрос, поинтересовался:
– Значит, ночевать в Лосте будете?
– Да в Лосте.
– Так вы почти дошли…
Только тут
– Так что здесь мы, как это вы говорите… попрощаемся. – В бестелесном голоске явно чувствовалась смешливая двусмысленность.
– Э-э-э, Дух, а как мы тебя сможем опять найти?
– Так у меня же теперь имя есть! Я вам ухо оставлю. Нужен буду – позовете. Мы же друг другу обещали помогать!
И вдоль дороги помчался, затихая, маленький смерчик, звеня удаляющимся смехом.
Мы вышли на гребень холма и увидели с его высоты, что лес кончается не далее чем в пятистах метрах, что дорога, выбегая из-под последних высоких деревьев опушки, начинает петлять между огородами и теряется среди небольших, приземистых кирпичных строений, напоминающих лабазы. Эти явно складские постройки сменяются двух-, а иногда и трехэтажными домами.
Так, стоя на вершине холма, мы несколько минут любовались панорамой маленького городка, в котором нам предстояло найти постоялый двор со странным названием «Три копыта» и его хозяина, трехликого Вара.
9. Проповедь
Религия – одна из самых могучих сил, властвующих над человеком. Она способна сделать из верующего чистого, могучего, святого полубога, героя вроде Пересвета или Осляби, и она же может превратить своего адепта в злобного, безмозглого зверя. И как много зависит от того, кто читает проповедь…
Я поднял Ваньку с земли и спрятал его на груди, под плащом. Он сразу, без споров, вцепился когтями в мою многострадальную куртку и затих. Придерживая одной рукой кота, а другой сжимая ладошку Данилы, я двинулся вниз, к лежащему под нами городку.
Через недолгие полчаса мы, натянув на головы капюшоны, уже шагали между первых сараев и домиков, по обочине дороги, превратившейся в не мощенную городскую улочку. Был ранний вечер, и на улице никого из жителей не было, видимо, дневные хлопоты и домашние дела еще не были закончены. Мы молча шагали через город к противоположной окраине, поскольку именно там, по сведениям, полученным от Навона, располагалась разыскиваемая нами таверна. Маленькие домики и сарайчики сменились высокими каменными домами, сараи отступили в глубь дворов и скрылись за высокими оградами и крепкими воротами. Стали попадаться лавки, магазины, а порой даже и «супермаркеты» размером с подмосковные. Появились на улице и местные жители.
Мы, наверное, допустили маленькую тактическую ошибку – Навон ведь рекомендовал нам пробираться к
Наконец мы вышли на центральную площадь, которая была вымощена булыжником и плотно заставлена трех-, четырехэтажными зданиями, щеголявшими свежей штукатуркой и покраской. Одно из них, выдвинувшее перед собой короткую колоннаду, приподнятую над площадью несколькими ступенями, было украшено вяло обвисшим желто-зеленым знаменем. Внутрь здания вели высокие массивные двери. Видимо, это была ратуша, или… не знаю уж, как тут у них называлось помещение городской администрации.
Возле ратуши стояло несколько экипажей, запряженных лошадьми, и несколько верховых лошадей, привязанных к специально поставленным металлическим столбикам. Народу на площади было очень много, было ясно, что центр города естественным образом являлся и центром вечернего променада жителей. Из соседнего с ратушей здания, из всех окон трех его этажей, несмотря на не погасший еще день, уже лились потоки света и звуки бравурной музыки. Видимо, это был главный местный ресторан. Я сразу почувствовал, что проголодался.
Мы уже почти пересекли площадь и подошли к углу ратуши, собираясь свернуть на небольшую улочку, когда на площадь выползла величественная процессия. Впереди на рослых лошадях гарцевали два молодца в уже знакомых коричневых кафтанах. За ними следовали четыре длинные повозки, напоминавшие диккенсовские дилижансы, только обшитые новой кожей и украшенные странными, довольно грубо намалеванными желто-коричневыми гербами, помещавшимися внутри так же примитивно изображенных венков из дубовых листьев. Замыкали этот причудливый, уродливо-пышный караван еще шестеро всадников.
Когда передняя повозка остановилась напротив ратуши, один из передних всадников спешился и бросился бегом к окошку повозки. Стекло, к которому он приблизился, опустилось и из окна выглянула страшно худая, буквально испитая рожа, обтянутая тонкой, синеватой кожей, с безумно горящими глазами. Единственным ее украшением являлась здоровенная бородавка, торчавшая справа от крючковатого носа. Скользнув взглядом по площади, эта мрачная физиономия негромко что-то скомандовала, и слушавший ее гвардеец кивнул и бегом направился к дверям ратуши. Физиономия скрылась в глубине повозки, и окно закрылось.
Мы с Данилой, прислонившись к стене дома и почти слившись с ней в своих одежках, внимательно наблюдали за происходящим. Это было интересно, тем более что с появлением процессии толпа, которую, казалось бы, она должна была заинтересовать, начала поспешно разбегаться с площади по прилегающим улицам. Местные жители, видимо, хорошо знали, кого это принесло в городок.
Между тем на ступенях, ведущих в ратушу, появился посланный гвардеец и, подбежав к вновь открывшемуся окну, громко доложил: