Максим
Шрифт:
– Так вот оно что, папуля - с радостным удивлением начинал что- то понимать Максим.
– Так вот оно откуда… У тебя просто это еще не проснулось? Бери, родной мой, бери. Он уже привычно прошелся по темным точкам в светящимся лунном отцовском свете, затем с небывалом ранее восторгом послал мощную золотую волну. И она вдруг
резонировала, вернулась назад мощным, восхитительным, непередаваемым чувством радости и восторга. После этого светящееся серебро начало рассеиваться, затухать, оставляя свежесть не то озона,
Ослабленный, но полный восторга юноша тихонько вернулся к себе и устроился на свою любимую кровать.
– Надо делать добро. Пока есть возможность, надо делать больше добра, - по- своему понял он происшедшее. Добра ближним. А то месть, месть, турниры, фокусы… - думал он, счастливо засыпая. Хотя, - вспомнил он грустное лицо убитой девушки… Хотя месть - тоже. И настроение от этого не испортилось.
– Вставай, Максимилиан, - разбудил его радостный голос отца. Здоров ты спать. Видимо, заездили тебя на твоих сборах.
Максим открыл глаза. Словно веками не меняясь, над ним висела та же люстра, напротив, на стене уместился коврик с нацепленными еще в детстве (два года назад!) значками. В постели вместе с ним спал, развалившись на толстой спине и выставив в блаженной улыбке два передних зуба рыжий пушистик. Уж неизвестно, когда и как он пробрался к младшему хозяину, но сейчас блаженствовал, пожиная плоды своей пронырливости.
– Ишь, пройдоха, тоже по тебе соскучился. Вот что, сынок. Мы с ребятами собрались сегодня на рыбалку. Ты как?
– Не, папа. Готовиться надо к Олимпиаде. К тренеру сходить, рассказать про сборы и… про вчерашнее решение. Здесь кое- какие вопросы порешать.
– Да уж, "подготовка". Твои девчата телефон оборвут. А про вчерашнее, - отец присел на кровать и улыбнулся. Хорошо улыбнулся, без годами таившейся за прежними улыбками боли.
– Ты же у меня умница. Ну, во всем умница. А там… Ну, что с тобой сделают? Ну, не верю я, что каждый день получая по балде, можно стать или остаться интеллектуалом. Ты можешь добиться большего…
– А ты?
– поймал отцовскую теплую руку Максим.
– Поеду. Будь, что будет, поеду.
– Правильно, папуля. Прорвешься.
– Есть такое подозрение, что да, - вновь улыбнулся Белый - отец. Ну ладно. Хозяйничай. Еда на месте. Если что понадобится, там, невесту куда сводить - деньги знаешь где.
– Ни пуха…
Отец исчез, а подросток, сладко потянувшись, добрался до пришедшей в его отсутствие прессы и углубился в ленивое расслабленное чтение. Хвалебные отчеты о его дебюте дочитать, к сожалению, не дали. Пришлось вставать и двигаться к требовательно достававшему телефону.
– Хоть ты и псих, но мы недоговорили, - вместо всякого приветствия взяла быка за рога Татьяна.
– По поводу Кота, - что ты там ему обещал?
– Ну, тоже молодец. Кот ее интересует. А что я тебя люблю- не интересует?
– Он улыбнулся зазвучавшим
Второй звонок вытащил его из ванной.
– С приездом. Надо поговорить - коротко и озабоченно сообщила Косточка.
– Что - то случилось?
– насторожился Максим, вспомнив пьяные попреки Серого.
– Случилось? Может, и случилось… Не знаю. Ты придешь?
– Конечно. Когда?
– Давай вечером. После семи. У меня никого не будет.
Потом звонил Серый, хриплым голосом интересовавшийся, не натворил ли он чего вчера. С ним договорились встретиться через часок - пойдут вместе в город и заодно проветрятся. Позвонил - но уже во входную дверь Патрик. За кофе поэт рассказал о других новостях, которых только коснулись или вообще не касались вчерашние Максовые собеседники. Дело Котова - старшего раскручивают во всю, военный следователь или прокурор, черт их знает, эти звания, уже давал интервью. А дело по убийству наоборот, заглохло. Закрыли пока хозяина Москвича - и все. Выгнали следака? Может быть. А вообще-то им сейчас - другой геморрой. Расчесали банду Прохора, а его самого и его главного подручного как свиней прирезали. " Бритвой по горлу- в колодец"
– То есть как, - прирезали?
– удивился Максим.
– Слухи, наверное.
– Да какие там слухи! Весь город гудит. На "шакалье" грешат. Дальше Патрик рассказал, что Косточка разругалась с Пенчей вдрызг, тот сейчас уехал, кажется, в Серпухов; что Серый стал резко спиваться, днями шатается с Бобом или режется с такими же в карты. Что несколько дней уже нет житья от одной наглой твари - некого Роста. На самом деле - Ростовцева. Это из местных, поселившихся в новом доме для "цивильных".
– Ничего, больше не будет, - легкомысленно успокоил друга Максим.
– Это еще почему?
– Поговорил с ним. Убедил, что нехорошо поступает…
– Ладно, не хочешь, не говори. Скажи мне лучше… Я очень тебя прошу… Раньше все времени не было… мне очень нужно… - запинался Патрик.
– Что, Женик?
– просто подбодрил скромника Максим.
– Тогда, когда прощались. Когда ты… Ну, не знаю… Что ты тогда чувствовал? Я не спрашиваю, как ты это делал, - быстро стал оправдываться подросток.
– Просто - что?
– А ты? Ты что чувствовал?
– резко спросил Максим. Ты думаешь, я ломался перед девчатами нашими? На таком… таком… выстебывался?
– Я почувствовал, - также на серьезе тихо ответил поэт, не обращая внимания на горячность хозяина, - будто она грустно- грустно вздохнула и погладила меня по щеке. Поэтому и спрашиваю. Я, вот, уже написал… Почти… Если хочешь, - протянул он Максиму толстенную общую тетрадь. Правда, незаконченное. Поэтому и спрашиваю. Вот здесь.
Максим, уже остыв, пробежал написанные столбиком строки. Потом еще раз. Потом вчитался. Затем молча протянул тетрадь назад.