Малая Глуша
Шрифт:
Водитель наконец закончил возиться, закрыл капот, обошел машину, открыл багажник и забросил ее чемодан и его рюкзак. Чемодан был дешевый, матерчатый.
Она села на заднее сиденье, прижимаясь к дверце, чтобы не потревожить секатор. Секатор был в смазке, лезвия обернуты пергаментной бумагой, липнущей к металлу.
Он слышал, как она переводит дыхание, стараясь делать это бесшумно.
Ее молчание висело в салоне как прозрачный столб воды.
Жигуленок зафырчал и тронулся. Вокзал ушел назад; башенка с часами, деревья, каждое в своем железном обруче,
“Запорожец”, потом грузовик, в кузове терлись друг о друга длинные доски…
– Здесь вообще есть какая-то промышленность? – спросил он, чтобы прервать затянувшееся молчание.
– Молокозавод, – удивился водитель. – Мебельная фабрика. Только это не здесь, а в Буграх. Еще завод удобрений есть. А что?
– Ничего, – сказал он, поняв, что разговор получился тупой.
– А сам-то ты кто по профессии? – подозрительно спросил водитель.
– Я госслужащий, – сказал он неопределенно. – Сейчас в отпуску.
– Путешествуешь, значит?
– Да. По родному краю.
– Дурацкое занятие, – сказал водитель.
Женщина на заднем сиденье молчала, он видел в зеркальце ее лицо, она смотрела ему в затылок и беззвучно шевелила губами. Он подумал, что, раз он видит ее лицо, она должна точно так же видеть его. Не себя, а его.
Самые высокие дома тут были пятиэтажки, желтовато-серые, с облупившейся краской. Рядом с песочницей возвышались, накренившись, ржавые железные столбы, между ними висело на натянутых веревках белье. На балконах тоже висело белье, полосатые половички свешивались через перила.
За оградами в палисадничках алели каплями артериальной крови неистребимые сальвии, над ними возвышались непременные подсолнухи.
Пятиэтажки остались позади, двухэтажные бараки – тоже, домики сначала шли какие-то пыльные, с покосившимися заборами, потом почему-то чем ближе к окраине, тем богаче: в пестрой кафельной плитке, с причудливыми резными наличниками. В садах проседали под тяжестью яблок разлапистые яблони с темной листвой и белеными, словно светящимися в зеленом полумраке стволами, яблоки были тугие, темно-красные, с восковым блеском, ему вдруг остро захотелось есть, и рот наполнился слюной.
– Тут остановиться где-нибудь можно? – спросил он. – Поесть.
– Раньше надо было думать, – сказал водитель.
– А если за мой счет?
– На своей машине надо было ехать, – сказал водитель сердито. – Вот и останавливался бы где душе угодно. Что, машины нет?
– Есть, – сказал он, – только она в ремонте. Поломалась.
Все-таки водитель остановился у придорожного кафе “Калинка”, кафе почему-то везде называются одинаково, словно есть неведомое тайное распоряжение с названиями кафе особо не выдрючиваться, к которому прилагается утвержденный список названий. И это в местах, где населенные пункты называются Болязубы и Небылицы.
Тем не менее кафе оказалось неожиданно хорошим, он понял это уже по фурам дальнобойщиков на стоянке; среди дальнобойщиков тайные знания о качестве придорожных харчевен передаются быстро и эффективно.
Здесь
Женщина в таком же клетчатом фартучке подала очень горячую солянку, затем отбивную с жареной картошкой. Он заказал пиво, понимая, что создает сам себе проблемы, но пива почему-то очень хотелось. Тем более что светлое пиво тут тоже было очень хорошее.
Их спутница сидела за соседним столиком и ела какой-то салатик.
Возможно, подумал он, у нее не очень хорошо с деньгами?
Но угостить и тем более подозвать к своему столу не решился, да и не очень хотел, честно говоря.
Водитель жигуленка быстро выхлебал свою порцию солянки и занялся огромным бифштексом с яйцом, который он заказал на дармовщину.
Наверное, ему обидно, что я пью пиво, а он – нет, подумал он и с удовольствием отхлебнул еще глоток.
Он рассчитался с официанткой, сходил в грязноватый туалет сбоку от кафе и вернулся к машине. Водитель уже сидел на месте, рассеянно постукивая пальцами по баранке и слушая омерзительное, как название
“Болязубы”, идиотически бодрое:
Пусть морозы, дожди и зной,
Мне не надо судьбы иной,
Лишь бы день начина-а-ался
И кончался тобой!
У него появилось острое ощущение, что он провалился лет на двадцать назад, впрочем, тогда они тоже не слушали такую дрянь. Тогда они слушали Битлов. И “Джезус Крайст, суперстар”; Джезус Крайст, Джезус
Крайст… ху тат-та-та-тата сэкрифайзд…
Женщина появилась со стороны придорожного сортира, она на ходу протирала руки бумажной салфеткой.
– Поехали, что ли? – спросил водитель равнодушно. – Мне еще вернуться надо до вечера.
– Да, – сказал он, – конечно.
Выпитое пиво приятно плескалось в животе.
В окне уплывали назад телеграфные столбы, на проводах сидели рядком небольшие птицы, сверкающие, как драгоценные камни, их грудки отливали на солнце синим и зеленым.
– Это кто? – спросил он, внезапно заинтересовавшись.
– Где? – спросил водитель.
– На проводах? Сидит?
– Птицы, – сказал водитель.
– Это выводок зимородков, – сказала женщина, не оборачиваясь.? Молодняк.
– А, – ответил он зачем-то, – спасибо.
Зимородки остались позади. На проводах сидели буроватые, словно припорошенные пылью ласточки, какая-то мелочь с хохолками, стрижи, агрессивные, словно росчерк начальственного пера.
Тут вообще много птиц, подумал он.
Он начал почему-то вспоминать, каких птиц вообще знает, вернее, какие водились в городе его молодости – удоды, иволги, кто еще?
Свиристели, кажется? Снегири? Скворцы? Те же ласточки? Он помнил обрывы, изрытые их норами, почему-то их обычно сравнивают с дырявым сыром, хотя совершенно не похоже. Дятлы еще водились. Он помнил сухую, частую барабанную дробь их клювов. Голуби, конечно, но еще горлицы, кольчатые горлицы, которые так странно, почти страшно воркуют, а местные алкаши уверяют, что они кричат “буты-ылку! буты-ылку!”. Он подумал, что давно не видел горлиц. И не слышал.