Малая Глуша
Шрифт:
– Как у людей, – сказал он.
– Мирмика. Они зовутся мирмика.
– Кто?
– Красные муравьи. Они охотники и рабовладельцы. Они забирают деток черных муравьев, а родителей убивают. И дети черных муравьев работают на них остаток своих дней.
– Все как у людей, – повторил он.
Ему стало грустно и неприятно. Хотелось поскорее закончить разговор и уйти. Но уйти было некуда. Все равно они шли в одну сторону.
– А у Лебедева правда дужка очков подвязана проволокой? – спросил он.
– Откуда вы
– Просто подумал.
– Он сельский чудак, – сказала она. – Они, наверное, все похожи друг на друга. Ладно, пойдемте.
Он вдруг, словно спохватившись, понял, что у дороги темно и сыро, что лучи солнца косо прочерчивают бурьян, иван-чай приобрел пурпурный оттенок, а пижма в тени светится, как горстка брошенных на траву фонариков. Около уха настырно зудел комар. Муравьиный поток поредел и втянулся под корягу.
– Ох, – сказал он, встал, отогнал комара и с удовольствием потянулся,?- ну и засиделись.
Только тут он ощутил, как ноют намятые жесткой вагонной полкой кости, как болят распухшие в кроссовках ноги. Солнечный свет просвечивал сквозь висевшую в воздухе пыль и был одновременно красным и золотисто медовым. Нигде больше нет такого света, подумал он, только здесь.
Какая-то птица в кустах фыркнула крыльями, точно сложила и вновь расправила веер.
– Все равно здорово, – сказал он сам себе.
Она тоже поднялась, проверила молнию на чемодане, рассеянно хлопнула себя по ноге, размазав кровавый след.
– Надо идти, – сказала она. – Съедят.
“Съедят” она произнесла как “съедять”.
Он вообще заметил, что по мере приближения к малой своей родине она чуть заметно меняла выговор, интонации сделались неторопливыми, мягкими и певучими.
Над дорогой в неподвижном воздухе висели, переливаясь сами в себя, тучи воздушной мелюзги.
– Эти тоже кусаются? – спросил он.
– Только если стоять на месте. – Она пожала плечами.
– Давайте я все-таки возьму чемодан.
Он надеялся, что она скажет “нет, не надо”, потому что все тело начало ломить с непривычки – он давно уже разучился ходить пешком, но она сказала:
– А давайте!
И, уже протягивая ему чемодан, уточнила:
– Я чуть-чуть отдохну и заберу обратно, ладно? И вообще, идите вперед, я скоро догоню.
– Конечно-конечно, – торопливо сказал он. И подумал: меня она не боится. А вот водителя испугалась. Он вдруг совершенно отчетливо понял, что она отказалась ждать в машине, потому что испугалась водителя. Или все-таки потому, что не хотела дожидаться другой попутки?
Вдалеке раздался надсадный рев, словно чихал и кашлял кто-то очень большой и не очень здоровый, и он увидел, как из-за поворота выползает знакомый автобус с картонкой на ветровом стекле. На картонке синей пастовой ручкой было написано “Болязубы – Вокзальна площа”. За стеклом клевали носом какие-то бабки-мешочницы.
– Вот и встретились, –
Солнце уходило, большое и красное, оранжевым и золотым блестели пыльные автобусные стекла, и синие тени веток, покачиваясь на пыльном капоте, пробегали снизу вверх.
Уже когда автобус приблизился, он увидел на ветровом стекле пластиковые румяные розы, словно автобус принадлежал похоронной конторе.
Он отступил в траву, и автобус прошел мимо, так близко, что он почувствовал тепло разогретого радиатора. Лицо водителя за бликующим стеклом было темным и безразличным.
Мог же подождать меня утром, подумал он, ведь видел, как я бежал…
Почему-то сейчас это ему показалось особенно обидно, и он даже сделал водителю неприличный жест.
Водитель не отреагировал, а автобус сам по себе, проехав мимо, пукнул, выпустив облачко сизого вонючего дыма.
Жизнь неожиданно очень упростилась: поесть, попить, сходить в кусты, помечтать о том, как устроится на ночь где-нибудь на сельской кровати. Кровать наверняка с сеткой, с никелированными шишечками, подумал он, иначе просто не может быть. И лоскутное одеяло.
Обязательно должно быть лоскутное одеяло.
Он вошел в стаю мошкары, и та расступилась перед его лицом, распавшись на два рукава и сомкнувшись за спиной. Там, за спиной, кто-то, словно приближаясь, хлопал в ладоши. Он обернулся.
Инна шла за ним, смешно шлепая тапочками.
– Не волнуйтесь, – сказал он. – Я еще немножко понесу ваш чемодан.
Она улыбнулась, кажется – впервые за все время знакомства.
Улыбка была бледная и неумелая.
– А вы где живете? – спросила она ни с того ни с сего.
– В Москве.
– А в Москве где?
– На Соколе. Хороший район. Зеленый.
– А правда, там тоже сейчас с продуктами плохо?
– Ну, не очень хорошо. Наверное. Я вообще-то в столовой ем, в министерской.
Огромная белая птица скользнула над лесом, тяжело махая крыльями, красноватыми в лучах заходящего солнца.
– Подождите, – сказал он, – сам скажу. Это аист.
Она кивнула.
– А еще здесь должна водиться цапля-эгретка. Но это и правда аист.
Зря она не стала орнитологом, подумал он. Наверное, сама жалеет.
– Покажете мне, где тетка Зина живет? – спросил он.
Она кивнула.
Болязубы выскочили из темнеющего воздуха неожиданно. Село как бы завивалось к верхушке холма, добротные дома окружены садами, темная зелень яблонь выкипает на улицу, сквозь листву просвечивают огоньки в хатах.
– Уютно, – сказал он.
– Летом да, – безразлично отозвалась она.
– Не такие они маленькие, эти Болязубы, – сказал он удивленно.?- Что ж транспорт-то так плохо ходит?
– Это ж будний день, – рассеянно пояснила она. – А в выходные местные ездят на станцию на рынок. У многих мотоциклы с коляской.