Малышка

Субботина Айя

— Балдеешь, Бон-Бон? — спрашивает он, улыбаясь одними губами.

— Пытаюсь разгадать загадку века, — отвечаю я, быстро — куда быстрее, чем мне хотелось бы — отстраняюсь от него. Потом отщипываю еще кусочек и вкладываю ему в рот. — Хочу попробовать все аттракционы.

Он медленно слизывает с губ кусочек сахарной ваты, слегка кривится — вот уж кто точно не сладкоежка, делает широкий жест рукой, словно предлагает мне весь парк, если я того захочу. И что же я делаю? Таращусь на него, как удав на кролика, изучаю изгиб губ, твердый подбородок с едва наметившейся

ямочкой, контур щетины.

И когда я вижу, что он тянет руку, чтобы обнять меня за талию — отступаю. Делаю до смешного большой шаг назад, и, чтобы скрыть странное смущение, откусываю вату прямо с палочки. Даже если кусочки белых хлопьев прилипнут к щекам — все равно. Это странно волнение — последнее, что мне сейчас нужно.

— Начнем с американских горок, — скалюсь я, обгоняя его и устремляясь вперед, туда, откуда раздаются самые сумасшедшие крики.

Я не то, чтобы люблю аттракционы и не особо умею получать удовольствие от адреналиновой щекотки, но сегодня мне хочется делать то, чего я раньше не делала. Мне хочется забыться и не думать о том, кто была та блондинка за рулем, почему Костя соврал мне и где, в блестящих планах на будущую жизнь, я допустила ошибку.

Доберман не разделяет моего желания, и оставляет за собой роль стороннего наблюдателя, пока я катаюсь на машинках, лодочках, стреляю в тире и изображаю младенца-переростка, гарцуя на единороге детской карусели. Всегда, когда бы я ни глянула в его сторону — он смотрит на меня. Иногда со снисходительной улыбкой, реже — непроницаемым взглядом. Или вот как сейчас, когда я спрыгиваю с единорога и сажусь верхом на боевого коня, изображая рыцаря: прикрывает глаза ладонью, смеется и поглядывает на меня сквозь растопыренные пальцы.

— Прыгай на борт, красавица! — нараспев кричу я. — Прокачу с ветерком. И пару раз уроню задницей в пыль дорог!

— Мне моя задница дорога, как память, — отвечает доберман, и поглядывая на мамашу, которая, прикрыв ладонями уши ребенка, возмущенно уходит прочь.

Я провожаю ее взглядом — и натыкаюсь на парочку красоток, которые жгут моего добермана глазами, словно от этого зависят их жизни. И так — весь день. На Влада таращились все без исключения самки в радиусе ста метров, но Рэм — это совсем другое. Да, они близнецы, но на него женщины смотрят совсем иначе. Как будто он — афродизиак, и нет никого, кто бы мог сопротивляться его сумасшедшей притягательности.

Он прослеживает мой взгляд, натыкается на красоток — и подмигивает им. Девушки перешептываются энергичнее и, наконец, идут к нему. Я отворачиваюсь, хватаю телефон и набираю номер Кости. Он не берет трубку ни после третьего гудка, ни после десятого, и сеть, сжалившись надо мной, разрывает соединение.

Мне все это совсем, совсем не нравится.

Карусель останавливается, и я легко спрыгиваю на землю. Девицы уже вовсю обрабатывают добермана, и он, кажется, совсем не против попасть под двойной удар, в отличие от Влада, которого повышенное женское внимание тяготило и даже раздражало.

Я разрываюсь между желанием потихоньку ускользнуть:

у меня с собой есть деньги и я без труда доберусь домой. Но почему-то в эту самую секунду в моей голове появляется образ заплаканной Ольги. И я чувствую странную солидарность. Сейчас мы обе: женщины, которые водят за нос парни, которым они доверяли.

Я подбегаю к Рэму, легко запрыгиваю ему на спину, скрещиваю ноги на животе. Он даже не выглядит удивленным, как будто давно приготовился к такой выходке. И даже подыгрывает: задирает штанины и обхватывает теплыми ладонями мои лодыжки, большими пальцами рисуя круги на коже.

— Моя девчонка, — скалится доберман прямо в офигевшие лица красавиц. — Больная на всю голову и жутко ревнивая.

Девушки быстро покидают поле боя.

— У тебя невеста есть, кобелина, — зло рычу ему в ухо, подавляя желание укусить. — Ты скоро в ЗАГС маршируешь.

— Не суй свой любопытный нос в мою личную жизнь, Бон-Бон, — ухмыляется он. — И прекращай корчить из себя защитницу униженных и оскорбленных. То, что я поболтал с парочкой овец, куда меньшее преступление, чем вот это.

Он немного поворачивает голову и как бы невзначай потирается чуть-чуть колючей щекой о мои губы. Поджимаю их, пытаясь убедить себя, что мне плевать, но вместо этого слизываю его вкус со своей кожи, вдруг понимая, что вот она, «нота сердца» его одеколона — он сам.

Быстро, едва не падая, становлюсь на ноги, поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и торопливым шагом иду к колесу обозрения.

Глава одиннадцатая: Ени

Надо же было ему пойти следом. Именно на «чертово колесо», именно на этот аттракцион, хоть я до сих пор не понимаю, какая муха меня укусила, что я добровольно отдалась на погибель собственной фобии.

Дело в том, что я ужасно, до паники и дрожи в коленях боюсь высоты. Когда мы с мамочкой жили в многоэтажке, я даже на балкон никогда не выходила, боясь, что стоит посмотреть вниз — и высота утянет меня, словно водяной на дно омута.

— Ты идешь? — Рэм проходит за ограждение, останавливается около кабинки.

Я вспоминаю, что высота Большого колеса обозрения — пятьдесят метров, и меня начинает мутить. Готова убежать, но напирающая сзади детвора буквально выталкивает меня вперед. Рэм ловит за руку и помогает забраться внутрь, садится напротив. С усмешкой наблюдает за тем, как я, с третьего раза, дрожащими руками пристегиваю себя цепочкой, сам же нарочито игнорируя эту возможность.

— Между прочим, техника безопасности, — говорю я, радуясь, что голос мне не изменил. — А если ты вывалишься, имей в виду — соотношение наших весовых категорий, роста и расстояние дает в сумме не больше пяти процентов шанса на то, что я успею схватить тебя за ногу.

Доберман игнорирует мою пламенную речь, снова кладет ногу на ногу и закуривает.

Морщусь.

— Что такое, малышка? Не любишь курящих мужчин? — интересуется он.

— Не люблю дураков, которые сами себя убивают, — отвечаю я.