Малышка
Шрифт:
К моему большому удивлению, он согласно кивает
— Знаю, что это дрянь и обязательно брошу. В следующем году.
— Те, кто так говорят, никогда не бросят. Хочешь что-то сделать — начни это делать прямо сейчас. Не жди понедельника, будто ты толстуха, которая собирается садиться на диету века.
Моя метафора его веселит. И я почти расслабляюсь, но в этот момент колесо дергается, начинает медленно ползти вверх.
Мне страшно. Мне так страшно! Может быть, я еще успею спрыгнуть? Шальная мысль заставляет меня потянуться к бортику, посмотреть вниз — и головокружение рушит последние
— Боишься высоты, Бон-Бон? — спрашивает он, пока я судорожно комкаю в кулаках его рубашку.
Бессмысленно отнекиваться, ведь я уже выдала себя с головой.
— Останови его, пожалуйста, — прошу я, почему-то уверенная, что моему доберману и это по силам. — Я хочу уйти. Я задыхаюсь, мне плохо, я сейчас… Меня сейчас стошнит!
Он ловит мои руки за запястья, удерживая в вертикальном положении, пресекая попытки уползти под скамейку. Клянусь, я почти готова это сделать, даже если при этом буду выглядеть жалко.
— Бон-Бон, — его взгляд гипнотизирует, — просто дыши. Вдох-выдох, и снова вдох-выдох.
Он начинает дышать и одобрительными кивками подстегивает следовать его примеру. Я подхватываю ритм, и это приносит облегчение.
— Не смотри по сторонам, Бон-Бон, — приказывает Рэм, когда мой взгляд непроизвольно соскальзывает на верхушки деревьев. — Смотри на меня.
— Раскомандовался, — шиплю я сквозь стиснутые судорогой зубы.
— Наслаждайся этим, детка, — подтрунивает он. — Я тебе не Тапок, чтобы вертеть меня по нарезной.
— Ты мне братик, — отвечаю я, концентрируясь на его глазах.
— Хрень собачья, Бон-Бон.
— Все равно, что ты думаешь, братик, — ерничаю я.
Он ухмыляется и медленно заводит мои руки себе за голову, немного жмурится, когда я хватаю его за волосы. Его ладони оказываются у меня на талии, и остаются там, хотя пальцы потрясающе крепко, почти до боли, впиваются в тело.
— А теперь посмотри на вид сверху, Бон-Бон. Он потрясающий.
Я отрываю взгляд от его гипнотического влияния — и понимаю, что схожу с ума.
Желтые шапки деревьев, подсвеченные золотом солнечного дня, сверкающие солнечными зайчиками высотки, безупречно голубое небо и пушистые облака на горизонте. Воздух пахнет терпкой осенью, каштанами, дымком над кучами листьев.
— Красиво, — выдыхаю я, ощущая острую потребность прямо сейчас, до одури надышаться этой осенью.
— Очень красиво, — отвечает Рэм — и я вижу, что он смотрит только на меня. — Безупречно.
Я моргаю, пытаюсь стряхнуть эту дурацкую паузу, сделать что-то, чтобы исчезло это странное двойное значение простых слов, потому что в эту минуту кажется, что говорит он вовсе не о том, как красива наша столица осенью с высоты пятидесяти метров.
— Больше не боишься, малышка? — спрашивает он неожиданно низким голосом, как будто ему стало не хватать дыхания.
Нужно придумать ответ. Что-то колючее, едкое, что-то, что убьет напряжение, но мысли путаются. И вкус осени на языке все больше становится похож на вкус его «ноты сердца», и хочется попробовать еще, и еще.
Телефон взрывается совершенно сумасшедшей стандартной мелодией.
— Что случилось с твоим номером? — беспокоится Тапочек после того, как мы обмениваемся приветствиями. — Я только сейчас получил твое сообщение.
— Я звонила, — «улыбаюсь» в ответ на его реплику.
— Я был занять, солнышко.
Мне хочется прямо сейчас, «в лоб» сказать ему, что я все видела, и что это его «занятие» не вызывает ничего, кроме отвращения, но молчание — золото. Я должна узнать до какой степени вранья он может дойти. Просто поставить перед фактом — не интересно. Мне нужно то, что даст повод его ненавидеть, потому что уже сейчас понятно, что разрыв не будет безболезненным. Мой идеальный умный, красивый и нежный принц вдруг оказался …
— Скажи ему, что он долбоеб, — довольно громко, наверняка с умыслом, чтобы услышал и Костя, говорит рядом доберман. — И что для разового траха можно найти кого-то посимпатичнее.
Я прикрываю трубку рукой, посылаю Рэму злой взгляд. Он прячет руки в карманы брюк, лениво покачивается на пятках, каждый раз нарочно близко наклоняясь ко мне.
— Что? — растерянно спрашивает Костя.
— Здесь шумно, — нарочно кричу я и снова отступаю назад, но Рэм идет за мной, изображая взявшего след хищника. И понятно, что отступать он не намерен. — Хотела спросить, когда ты уезжаешь. Я же должна тебя провести.
Пауза для раздумий затягивается — и мой доберман снова рядом. Лениво вскидывает руку, заправляет прядь волос мне за ухо, даже не пытаясь скрыть издевку во взгляде.
— Не стоит, солнышко, — говорит Костя, и я слышу — слышу! — напряжение в его голосе.
Тапочек пытается обмануть. Мне эти интонации хорошо знакомы: иногда, когда мы проводим время вместе и его донимает мать, он вот таким же голосом говорит, что в библиотеке или делает жутко важный архитектурный проект. Самое обидное, что он совсем не умел врать и когда его мать в очередной раз влезла между нами, я поняла, что пора научить моего милого не только искусству сочетания галстука и рубашки, но и небольшим хитростям. Как оказалось, он был способным учеником, вот только не учел, что учителя невозможно поймать на его же уловки.
— Почему не стоит? — Я не хочу наседать, мне просто нужна эта ложь. Должна же я знать, как далеко он готов зайти, лишь бы выставить меня дурой. — Мы не увидимся несколько дней, завтра мой День рождения, и мы могли бы погулять хотя бы на вокзале. Там делают вкусный кофе.
— Я буду занять дома, Ени, — почти ровно и без заминки говорит он. — Все по минутам расписано, на вокзал приеду перед самым отъездом. А когда приеду — пойдем гулять на весь день. Куда захочешь. Подготовишь список?
Должно быть, у меня все написано на лице, потому что улыбка Рэма в эту минуту здорово похожа на волчий оскал. Мне обидно, больно и противно.