Мама! Не читай...

Шпиллер Катерина Александровна

— Мама! — кричала я. — Как ты можешь?

— Я могу, — как бы тяжко вздыхала мама. — Потому что я этого не понимаю...

— Чего ты не понимаешь!? — не надо было мне кричать, ох, не надо! Но обида, жестокая обида билась в моей душе, делая очень-очень больно вполне конкретным органам тела — сердцу, печени, животу... И ещё подстёгивало чувство несправедливости всех этих слов, ощущение ужасного непонимания меня, моих чувств самыми близкими и родными людьми — это просто душило, давило на горло, заставляло кровь дико биться в голове и шуметь в ушах Ниагарой.

— Не понимаю, — продолжала мама, — как можно было так вот запросто оставить чудесного

Шурика? Как можно было вот так по Интернету найти какого-то мужика с деньгами и уйти к нему, разбив семью?

— Ма, я не любила Шурика давно, я ж пыталась тебе объяснить... Не было уже семьи. Мужика я не искала, я просто спасалась... Мама! Это же целая история, история моей боли! Ты бы хоть поинтересовалась... Это он, Женя, нашёл меня, и это счастье моей жизни. Пойми же ты...

— Не знаю, не знаю... Я, конечно, рада за тебя, наслаждайся своим счастьем, но... — и вот тут мама бухнула то главное, что, видимо, она и хотела мне сообщить всё это время, — НАМ С ОТЦОМ ТЫ НАВСЕГДА ИСПОРТИЛА ЖИЗНЬ.

Я обмерла. Опять слова, после которых... Как же мне жить теперь? Как наслаждаться любовью?

— Чем? Скажи — чем? — я чуть не плакала. — Как я могла своим счастьем испортить вам жизнь? Если бы я осталась с Шуриком, вы были бы счастливы? Счастливы мои несчастьем?

Она не ответила на этот вопрос, быстро и ловко свела всё к её большому страданию из-за Шурика. То есть умело ударила меня в другое больное место — в моё чувство вины. Так что тот разговор тоже кончился ничем, за исключением... За исключением родившейся в результате него новой для меня мысли: моё счастье, моя радость отнюдь не являются голубой мечтой моей матери. Ей нужно, чтобы было так, как нужно ей, а не то, что необходимо для счастья дочери. И это понимание заставило меня страдать опять и снова на старый лад: я — не соответствую маминым чаяниям, я делаю всё время что-то не то. Я — неправильная, нелепая, лишняя, ненужная. Я зря появилась на свет...

Если дочь не нравится, её нужно убить

Так и шёл день за днём в этом состоянии неопределённости — между счастьем и грустью, негой и тревогой, ощущением полноты жизни и страшным чувством вины... А я, повинуясь этому раздраю, то смеялась, то плакала, то печально пялилась в окно, то танцевала с Женей под нашу любимую музыку... Чувства и мысли противоположной направленности буквально раздирали мою голову на части. Я мечтала, чтобы Шурик перестал страдать и нашёл себе какую-нибудь женщину; чтобы родители познакомились с Женей и подружились; чтобы все были в отличных отношениях, и всем было хорошо. Только тогда я буду полностью счастлива...

Женя меня понимал. По крайней мере, он не обижался на мою грусть и жалел меня. Ангельское у него терпение оказалось, однако! Каждый день он повторял: «Ну, приглашай родителей, в любой день, в любое время! Пусть приедут к нам, хочешь, я заеду за ними на машине?»

— И даже после всех их слов ты готов... дружить с ними?

— Котик, они — твои родители. Мне всё равно, как они ко мне относятся, скажу тебе честно. Но ради тебя, ради твоего спокойствия и счастья я буду белым, пушистым, лояльным и корректным. Считай, что я не помню, что успела наговорить твоя мама. Меня намного больше волнует их отношение к тебе. Вот этого я ни понять, ни принять не могу... Но я это скрою, не беспокойся!

Ночью накануне приезда родителей к нам в гости я почти не спала — нервничала. По правде говоря, я была абсолютно уверена, что Женя не может не понравиться маме

и папе: они же всегда страх как ценили в людях интеллигентность, образованность, высокую культуру... Кроме того, они увидят, как я счастлива с ним и, конечно же, уже за это полюбят его. Наивная я, очень глупая женщина!

Женя приготовил потрясающий обед! Он у меня вообще дока и по этой части: и любит, и умеет готовить. Я рядом с ним жалкий ремесленник, а он — художник. Накрыв на стол, мы поехали за родителями. Сказать откровенно, меня колотило от волнения...

Мама окинула нашу квартиру весьма презрительным взглядом и выдала почти с порога:

— Так... Книг в этом доме нет.

Меня перекрючило, а Женя, как я заметила, с трудом сдержал смех.

— Да, такие мы некультурные совсем, — сквозь улыбку произнёс он. — Вы же знаете, я не читатель, я издатель.

— Мам, в Жениной квартире, где его мама живёт, огромная библиотека, — я чувствовала лёгкое раздражение и тревогу, так как ощущала мамин недоброжелательный настрой.

Потом был какой-то натянутый разговор за столом. Мама не меняла выражения лица, так оно у неё и оставалось во всё время разговора — слегка презрительно-насмешливым. Женя был предупредителен и вежлив, хотя это ему давалось явно с трудом. Разговора я не помню, слишком волновалась, только потом Женя мне рассказал, что был удручён уровнем беседы: родители очень много говорили о зелёных человечках, «информационной воде» и прочей дребедени. Я-то привыкла, а вот ему было тяжело... А надо было сдерживаться. Тем более, что он тоже видел «оскал» моей матери. Папа? А что — папа? Папа, как всегда, в этой паре не имел никакого значения и своего лица тоже не имел. Всё решала и определяла мама.

Мы выпили немного винца (слава богу, хоть в этот раз мама не приняла на грудь лишнего), но мне не хотелось, чтобы Женя садился за руль. И мы с ним приняли решение отправить родителей на такси. Женя вызвал машину, узнал, сколько это стоит; мы спустились вниз их проводить и дали им четыреста рублей — столько, сколько нам сказал диспетчер по телефону.

О том, что произошло дальше, мы узнали лишь пару недель спустя от Алисы. Оказывается, машина попала в пробку и долго стояла. А таксист решил слупить с пассажиров лишнее.

— Я тут столько времени теряю, вашу мать! — начал он атаку. — Так что вы мне будете должны больше!

Мои родители лихие и «крутые» только со своими. С шофёрами, обслугой и прочими сильно посторонними людьми они отчего-то робкие и о-о-очень тихие. Кто угодно в этой ситуации послал бы куда подальше нахала, но только не они. В результате они заплатили ему на сотню больше.

А потом мать рассказывала всем (в первую очередь — моей дочери):

— Этот жмот не додал нам на такси сто рублей, можете себе представить, что за человек? Из-за сотни удавится! Ведь прекрасно знал, не мог не знать, сколько это стоит на самом деле! Я его теперь буду звать Швондер, — и она зло смеялась, умножая известный булгаковский антисемитизм на свой собственный, до сей поры дремавший в латентном состоянии.

С тех пор за глаза она его только Швондером и называла. Алиса не раз просила её не делать этого, но всё было бесполезно. Мать распространила это прозвище Жени среди всех знакомых и родственников. Мой бывший муж очень обрадовался такой «находке», подхватил и радостно понёс, потявкивая от удовольствия. Уже очень скоро все они иначе, как «семейка Швондеров» нас и не называли. Обо всём этом мне, как всегда, поведала дочка, которая металась между самыми близкими людьми и уже начала терять представление о реальности, истинном положении вещей. Она запуталась, ведь ей было всего 15 лет.