Мандарины
Шрифт:
— Почему его успех кажется тебе важнее, чем твой?
— О! Мне плевать, прославится он или нет, — с жаром сказала она. — Вопрос тут совсем не в этом.
— А в чем же?
Она внезапно поднялась.
— Я согрела вино, хочешь выпить?
— С удовольствием.
Я слушала, как она хлопочет на кухне, и спрашивала себя с чувством неловкости: «Что она на самом деле думает?» Поль утверждала, будто презирает славу, а между тем именно в тот момент, когда имя Анри стало приобретать вес, когда его начали прославлять как героя Сопротивления и надежду молодой литературы,
Поль вернулась из кухни, торжественно шествуя с серебряным подносом, на котором дымились две чаши.
— Ты ведь любишь очень сладкое?
Я вдохнула обжигающий аромат красной лавы.
— Выглядит восхитительно.
С благоговением сделав несколько глотков, словно с помощью колдовского зелья пытаясь проникнуть в истину, Поль прошептала:
— Бедный Анри!
— Бедный? Почему?
— Он переживает тяжелый кризис, и, боюсь, прежде чем выйти из него, ему придется много страдать.
— Какой кризис? На вид он в отличной форме, и его последние статьи — лучшее из того, что он когда-либо написал.
— Статьи! — Она смерила меня гневным взглядом. — Раньше он презирал журналистику, рассматривал ее всего лишь как средство к существованию; он держался в стороне от политики, хотел жить сам по себе.
— Но обстоятельства изменились, Поль.
— При чем тут обстоятельства, — с жаром возразила она. — Ему самому нельзя меняться, вот главное. Во время войны он рисковал жизнью — в этом было величие; но сегодня величие заключается в том, чтобы отринуть наше время.
— Почему же? — спросила я.
Она, не ответив, пожала плечами, и я не без раздражения добавила:
— Он наверняка объяснял тебе, почему занимается политикой; лично я полностью его одобряю. Тебе не кажется, что ты должна доверять ему?
— Он вступает на путь, который никак не может быть его путем, — категорическим тоном заявила она. — Я это знаю и могу даже привести тебе доказательство.
— Меня это удивило бы, — заметила я.
— Доказательство в том, — с пафосом произнесла Поль, — что он не способен больше писать.
— Возможно, в настоящий момент он не пишет, — сказала я, — но это не значит, что он не будет писать.
— Я не претендую на непогрешимость, — заявила Поль, — но пойми: это я создала Анри, создала его
— Видишь ли, человек сам определяет свой путь, другого не дано.
— Анри не такой писатель, как другие.
— Они все разные. Она покачала головой.
— Если бы он был только писателем, мне это было бы неинтересно: их столько! Когда я в двадцать пять лет взяла его в свои руки, он думал лишь о литературе; но я сразу же поняла, что смогу заставить его подняться гораздо выше. Мне удалось внушить ему, что его жизнь и его творчество должны составить единое целое и привести к успеху: столь чистому, столь абсолютному успеху, что он послужит примером миру.
Я с тревогой подумала, что если она и с Анри так разговаривает, то он, должно быть, в отчаянии.
— Ты хочешь сказать, что человеку следует относиться к своей жизни с таким же тщанием, как к книгам? — спросила я. — Но это не мешает ему меняться.
— При условии, что он меняется в согласии с самим собой. Я претерпевала серьезные изменения, но при этом следовала собственным путем.
— Не бывает заранее предначертанных дорог, — сказала я. — Мир уже не тот, и никто ничего не может с этим поделать; надо попытаться приспособиться. — Я улыбнулась ей. — В течение нескольких недель у меня тоже сохранялась иллюзия, будто мы вернемся в довоенное время, но то была глупость.
Поль с упрямым видом глядела на огонь.
— Время тут ни при чем, — молвила она и внезапно повернулась ко мне: — Да вот, к примеру! Представь себе Рембо, что ты видишь?
— Что я вижу?
— Да. Какой образ?
— Вижу его фотографию в молодости.
— Ну вот! Взять хотя бы Рембо, Бодлера, Стендаля; они были старше или моложе — не важно, но вся их жизнь воплощена в одном-единственном образе. Точно так же существует один Анри, да и я тоже навсегда останусь самой собой, время над нами не властно, предательство исходит не от него, а от нас.
— Ах, ты все путаешь, — сказала я. — Когда тебе будет семьдесят лет, ты по-прежнему будешь самой собой, но у тебя возникнут другие отношения с людьми, с вещами; и с твоим зеркалом, — добавила я.
— Я никогда не гляделась слишком часто в зеркала. — Она с некоторым недоверием посмотрела на меня. — Что ты хочешь доказать?
С минуту я молчала; отрицать бег времени: наверняка все пытаются это делать, я тоже пыталась, и не раз. Упрямая уверенность Поль вызывала у меня смутную зависть.
— Я хочу лишь сказать, что мы живем на земле и что следует с этим мириться. Ты должна предоставить Анри делать то, что ему нравится, и немного заняться собой.
— Ты говоришь так, словно Анри и я — это два разных существа, — задумчиво произнесла она. — Наверное, есть тут своего рода непередаваемый опыт.
Я потеряла всякую надежду переубедить ее, да и в чем, собственно? Я уже не знала. И все-таки сказала ей:
— Вы — разные, и доказательство тому то, что ты его критикуешь.