Мандарины

де Бовуар Симона

— Так вот! Они этого не приветствуют, — заявила Надин. Она вдруг поднялась; ее удовлетворял произведенный ею маленький эффект, и ей не хотелось втягиваться в дискуссии, в которых она, разумеется, не сумела бы одержать верх. — Пойду прогуляюсь.

Мы тоже встали и пошли пешком вдоль набережных.

— Я немедленно позвоню Лафори! — сказал Робер. — Подумать только, ведь так необходимо держаться вместе! И они это знают! Но никогда не согласятся, чтобы помимо них существовали левые силы. Социалистическая партия сошла на нет, поэтому на Народный фронт они согласны. Но молодое движение, которое начинает, похоже, совсем неплохо, их не устраивает...

Он продолжал свою гневную речь, и, слушая Робера, я думала: «Не хочу покидать его». Прежде меня ничто не смущало при расставании с ним: мы любили

друг друга так же, как жили, — на все времена. Но теперь я знаю, что у нас всего одна жизнь, большая часть которой уже прожита, а будущее чревато опасностью. Робер не только уязвим. Внезапно мне даже почудилось, будто он очень хрупок. Он сильно ошибся, положившись на доброжелательность коммунистов, и теперь, ввиду их враждебности, вставали серьезные проблемы. «Так и есть: вот он, тупик», — сказала я себе. Робер не мог отказаться от своей программы, но и поддерживать ее против коммунистов он тоже не мог, а промежуточного решения не было. Возможно, все как-то уладится, при условии, что коммунисты решатся смириться с митингом. Судьба Робера находилась не в его, а в их руках: я с ужасом об этом думала. Одним словом, они могли нарушить то прекрасное равновесие, которого достиг Робер. Нет, момент выдался неподходящий, чтобы покидать его. Войдя в кабинет, я сказала насмешливым тоном:

— Посмотри, что я получила!

Я протянула Роберу письмо Ромье, и выражение его лица изменилось: я увидела на нем ту радость, которую должна была бы испытать сама.

— Но это же великолепно! Почему ты ничего мне не говорила?

— Я не собираюсь уезжать на три месяца, — ответила я.

— А почему? — Он с удивлением взглянул на меня. — Это будет потрясающее путешествие.

— У меня слишком много дел здесь, — прошептала я.

— Что на тебя нашло? К январю ты все успеешь уладить. Надин достаточно взрослая, чтобы обойтись без тебя, я — тоже, — с улыбкой добавил он.

— Америка так далеко, — молвила я.

— Я не узнаю тебя! — сказал Робер и окинул меня критическим взглядом. — Тебе полезно будет немного встряхнуться.

— Летом мы сможем покататься на велосипедах.

— Для перемены обстановки не так уж много! — с улыбкой возразил Робер. — Одно несомненно: если бы тебе сообщили, что этот проект провалился, ты была бы сильно разочарована.

— Возможно.

Он был прав: я уже стремилась к этому путешествию, и это меня тревожило. Ожившие воспоминания, пробуждавшиеся желания — сколько всяких сложностей! Зачем нарушать мое размеренное, лишенное биения жизни существование? В тот вечер Робер вместе с Анри негодовал против Лафори, они убеждали друг друга держаться: если СРЛ станет настоящей силой, коммунисты вынуждены будут считаться с ней, возобновится союз. Я слушала, проявляя интерес к тому, о чем они говорили, а тем временем в голове у меня мелькали дурацкие картинки. На следующий день было не лучше; сидя за своим рабочим столом, я целый час задавалась вопросом: «Согласиться? Или не соглашаться?» В конце концов я встала и взяла телефонную трубку: бесполезно притворяться, что работаю. Я обещала Поль навестить ее в ближайшие дни, почему бы не сделать это сейчас же. Она, разумеется, была дома, одна, и я пошла к ней пешком. Я очень люблю Поль, и в то же время она пугает меня. Нередко по утрам я чувствую на себе гнетущую тень надвигающихся несчастий и прежде всего думаю о ней; я открываю глаза, она открывает глаза, и сразу же на душе у нее делается черным-черно. Я говорю себе: «На ее месте я не вынесла бы такой жизни»; я прекрасно знаю, что это место занимает она, и это более терпимо, чем если бы на ее месте была я. Часами и даже неделями Поль способна сидеть взаперти, ничего не делая, ни с кем не встречаясь и не томясь скукой; ей все еще удается не признаваться себе в том, что Анри ее больше не любит, однако в самое ближайшее время истина в конце концов обнаружится, и что тогда с ней будет? Что все-таки можно ей посоветовать? Петь? Но этого недостаточно, чтобы ее утешить.

Я приближалась к ее дому, и сердце мое сжималось все сильнее. Ей очень подходила жизнь в этом гнездовье неудачников. Не знаю, где они прятались во время оккупации, но весна возродила их лохмотья, их болезни, их раны; они сидели втроем у ограды сквера, возле мраморной доски, украшенной

поблекшим букетом; с лицами, покрасневшими от вина и гнева, мужчина и женщина вырывали друг у друга черную клеенчатую сумку; они с неистовой силой бормотали ругательства, но их руки, сжимавшие сумку, едва шевелились; третий насмешливо наблюдал за ними. Я свернула на маленькую улочку; выцветшие деревянные двери преграждали вход на склады, куда старьевщики сваливали по утрам бумагу и железный лом; другие, застекленные, двери вели в приемные, где сидели женщины с собаками на коленях; я читала объявления о том, что в этих лечебницах врачуют и безболезненно убивают «птиц и маленьких животных». Я остановилась у вывески «МЕБЛИРОВАННЫЕ КОМНАТЫ» и позвонила. Внизу, у лестницы, всегда стоял огромный мусорный ящик, и стоило подняться на первые ступеньки, как раздавался бешеный лай черной собаки. Поль, имевшая пристрастие к мизансценам, легко добивалась нужного эффекта, открывая новому посетителю дверь в свою квартиру: я сама каждый раз поражалась столь внезапному великолепию; ее нарядам тоже: свой мир мечтаний она предпочитала установленным правилам и всегда казалась немного ряженой. Когда она открыла дверь, на ней было просторное домашнее платье из переливающейся сиреневой тафты и туфли на очень высоких каблуках, ремешки которых опутывали ноги Поль от колена до ступни: ее коллекция туфель заставила бы побледнеть любого фетишиста.

— Проходи скорее, согрейся, — сказала она, увлекая меня к ярко горевшему огню.

— На улице не холодно.

Поль бросила взгляд на занавешенные окна.

— Так говорят. — Она села и с небывалым участием наклонилась ко мне: — Как у тебя дела?

— Все в порядке, только очень много работы. У людей нет больше ежедневной порции ужасов, вот они и начинают мучить себя снова.

— А твоя книга?

— Продвигается.

Я отвечала так же, как она спрашивала, — из вежливости; я прекрасно знала, что ее никогда не заботила моя работа.

— И тебя это действительно интересует? — спросила она.

— Меня это увлекает.

— Тебе везет! — молвила Поль.

— Заниматься работой, которая меня интересует?

— Держать свою судьбу в собственных руках.

О себе я так отнюдь не думала, но речь шла не обо мне, и я с жаром сказала:

— Знаешь, что не дает мне покоя с тех пор, как я услыхала твое пение на Рождество? Тебе следует заняться своим голосом. Посвящать себя Анри — это прекрасно, но в конце-то концов ты тоже что-то значишь...

— Вот как! Мы недавно горячо спорили по этому поводу с Анри, — равнодушно ответила она и покачала головой: — Нет, я не буду больше петь на публике.

— Почему? Я уверена, что тебя ждет успех.

— А что мне это даст? — спросила она и улыбнулась: — Мое имя на афишах: меня это совсем не интересует. Все это я могла бы иметь гораздо раньше, но не захотела. Ты плохо поняла меня, — добавила она, — я нисколько не стремлюсь к личной славе; большая любовь кажется мне гораздо важнее, чем карьера; я сожалею лишь о том, что ее успех зависит не только от меня.

— Ничто не обязывает тебя выбирать одно из двух, — сказала я. — Ты можешь продолжать любить Анри и петь.

Она с важным видом посмотрела на меня:

— Большая любовь не оставляет женщине свободы. Я знаю, какое согласие существует между Робером и тобой, — добавила она, — но это не то, что я называю большой любовью.

Мне не хотелось обсуждать с ней ни ее слова, ни мою жизнь.

— Ты целыми днями сидишь тут совсем одна, у тебя было бы время для работы.

— Дело не во времени. — Она с упреком улыбнулась мне. — Почему, ты думаешь, я отказалась от пения десять лет назад? Потому что поняла, что Анри требует меня всю целиком...

— Ты говорила, что он сам посоветовал тебе вернуться к работе.

— Но если я поймаю его на слове, он будет удручен! — радостно сообщила она. — Он не вынесет, если хоть одна из моих мыслей будет принадлежать не ему.

— Какой эгоизм!

— Любить — это не эгоизм. — Она с нежностью погладила свою шелковистую юбку. — О! Анри ничего от меня не требует и никогда ни о чем не просил. Но я знаю, что моя жертва необходима ^{69}не только для его счастья, но и для его творчества, для его реализации. И сейчас более, чем когда-либо.