Мандарины
Шрифт:
— Он был бы разочарован, — ответила я, — разумеется, он был бы разочарован, но лишь в силу тех причин, которые и вас заставили пойти на это, только и всего.
— О! Согласен, такого рода предположения просто глупы, — с излишней поспешностью заявил Анри.
Я задавалась вопросом, а не показалось ли ему, будто Робер поставил его перед выбором: он может быть резок, когда любой ценой желает добиться своего; мне было бы очень жаль, если бы Робер обидел Анри; он и сам достаточно одинок, ему ни в коем случае
— Чем больше Робер дорожит людьми, тем большего он от них требует, — сказала я. — На примере Надин я отлично поняла это: с той минуты, как он перестал ожидать от нее слишком многого, он отчасти отстранился от нее.
— Ах, но это разные вещи — быть требовательным в интересах другого или в своих собственных; в первом случае — это доказательство привязанности...
— Но для Робера нет разницы между тем и другим! — возразила я. Обычно мне претит говорить о Робере; но я во что бы то ни стало хотела
рассеять обиду, которую угадывала у Анри.
— Воссоединение «Эспуар» и СРЛ в его глазах было необходимостью, и, значит, вы должны были это признать. — Я спрашивала Анри взглядом: — Вы думаете, он слишком легко распорядился вами? Но это из уважения.
— Я знаю, — с улыбкой сказал Анри. — Он охотно навязывает другим свои убеждения: признайтесь, это в какой-то мере империалистическая форма уважения.
— В конечном счете он был не так уж неправ, раз вы согласились, — заметила я. — Я не совсем понимаю, в чем вы его упрекаете.
— Разве я сказал, что в чем-то упрекаю его?
— Нет, но это чувствуется. Анри заколебался.
— О! Это вопрос нюансов, — сказал он, пожав плечами. — Я был бы признателен Дюбрею, если бы он на минуту поставил себя на мое место. — Анри очень мило улыбнулся мне: — Вот вы бы поступили именно так.
— Я не человек дела, — ответила я и добавила: — Да, временами Робер нарочно заслоняется шорами; но это вовсе не значит, что он лишен бескорыстных чувств и, как правило, не проявляет настоящей заботы о других: вы несправедливы.
— Возможно, — весело сказал Анри. — Знаете, когда нехотя на что-то соглашаешься, немного сердишься и на того, кто подтолкнул тебя к этому: признаю, это не совсем честно.
Я смотрела на Анри, испытывая нечто вроде угрызений совести.
— Вас сильно тяготят новые отношения «Эспуар» с СРЛ?
— О! Теперь уже нет, — сказал он, — я привык.
— Но у вас не было желания ввязываться в это?
— Безумного желания — нет, не было, — улыбнулся он.
Сколько раз он повторял, что политика наводит на него тоску, а теперь увяз в ней по уши; я вздохнула:
— И все-таки есть какая-то правда в том, что говорит Скрясин: никогда политика не была такой всепоглощающей, как сегодня.
— Этот монстр Дюбрей не позволит поглотить себя, — не без зависти сказал
— Столько же, — ответила я; но, чувствуя полное доверие к Анри, поколебавшись, добавила: — Он пишет столько же, но менее свободно. Помните воспоминания, отрывки из которых вы читали, так вот, он отказался публиковать их, говорит, там найдут немало оружия против него; разве это не печально — думать, что если ты стал общественным деятелем, то не можешь больше оставаться до конца искренним как писатель?
Помолчав немного, Анри ответил:
— Разумеется, исчезает отчасти непроизвольность письма; все, что сегодня публикует Дюбрей, читается в контексте, о котором он обязан помнить; но я не думаю, что это влияет на его искренность.
— То, что его мемуары не появятся в печати, приводит меня в отчаяние!
— Вы неправы, — дружеским тоном сказал он. — Творчество человека, который исповедуется с предельной искренностью, но безответственно, не станет правдивей и наполненней творчества того, кто берет на себя ответственность за все, что говорит.
— Вы думаете? — молвила я и добавила: — Для вас тоже вставал такой вопрос?
— Нет, не совсем так, — ответил он.
— Но другие вопросы вставали?
— Вопросы не перестают на нас сыпаться, разве нет? — уклончиво сказал он. Я продолжала настаивать:
— Как продвигается ваш веселый роман?
— Дело в том, что я его больше не пишу.
— Он стал печальным? Я ведь вам говорила.
— Я больше не пишу, — виновато улыбнулся Анри. — Вообще не пишу.
— Да будет вам!
— Только статьи: они идут с колес; но настоящая книга — дело другое... Этого я уже не могу.
Он не мог: стало быть, в бреднях Поль таилась правда. А ведь он так любил писать! Как же это случилось?
— Но почему? — спросила я.
— Видите ли, не писать — это нормально; ненормально скорее обратное.
— Но не для вас, — возразила я. — Вы не представляли себе жизни без творчества.
Я смотрела на него с беспокойством. «Люди меняются», — сказала я Поль; но, даже зная, что они меняются, мы упорствуем, продолжая считать их неизменными по многим пунктам: еще одна незыблемая звезда начала вальсировать на моем небосклоне.
— Вы считаете, что в нынешних условиях в этом нет смысла?
— О нет! — ответил Анри. — Если есть люди, для которых потребность писать сохраняет смысл, тем лучше для них. Лично мне больше не хочется, вот и все. — Он улыбнулся: — Я признаюсь вам во всем: мне нечего больше сказать; или точнее так: то, что я имею сказать, кажется мне ничтожным.
— Это настроение, оно пройдет, — заметила я.
— Не думаю.
Сердце у меня сжалось; должно быть, отказ от литературного творчества ужасно печален для него.