Манул
Шрифт:
Солоха не нашла, что ответить в свою защиту, виновато понурив голову. Говорить, что она что-то там почувствовала, было попросту не серьёзно. И теперь, взглянув на ситуацию с другой точки зрения она уже была не рада, что пошла на поводу у своих чувств.
— За кого ты себя принимаешь, а? — тем временем спросил манул, подойдя ближе. — Глупая селянка, возомнившая себя великой волшебницей. Поблагодари Чернобога, что вообще жива осталась. Знаешь, как мы с шаманом испугались, когда не смогли нащупать пульс? Когда нам пришлось вручную запускать твое сердце и возвращать дыхание! Наличие волшебной палочки еще не делает тебя великой колдуньей! Это тонкое искусство,
Май резко отстранился. Селянка же стояла, ни жива, ни мертва. По её побелевшей щеке прокатилась одинокая слезинка. Она чувствовала себя опустошенной и несчастной. Как и ранее, дабы немного успокоиться провела рукой по волосам и содрогнулась, бросив беглый взгляд на одну из прядей. Она была полностью белоснежной, поседевшей и словно бы давно иссохшей.
— А ты думала, что дух уйдет без платы? — разгневанно отозвался на ее немой вопрос манул. — За заклинания призыва платят своей жизнью. И скажи спасибо, что ты отделалась лишь одной мертвой прядью волос…
— Она теперь…
— На всю жизнь такая, — дополнил за нее Май. — Впредь будет тебе наука не лезть туда, куда не просят. Вовкулака должен был умереть, мы должны были беспрепятственно покинуть Солончаки. Теперь же еще неизвестно, когда оклемается Добрик, и не объявят ли тебя в ведьмовстве после этого.
— Но разве это ….
— Нет, это не высшая справедливость, это юношеская глупость! — вновь перебил ее манул. В тот момент тембр его голоса слегка поменялся, в нем проскользнули явно сочувствующие нотки. — Ты спасла жизнь вовкулаке — молодец. Но при этом считай, подписала приговор многим беззащитным против него селянам! Скажи, это справедливо?
На этот вопрос Солоха не нашла, что ответить. Ей только и оставалось, что задумчиво колупать босыми ногами прохладный речной песок.
— Молчишь… Значит, понемногу доходит, — вздохнул Май.
— Неужели нельзя никак было его спасти? Что это вообще за разделение такое на низших? А что, если еще и высшие? — неожиданно подала голос Солоха, в очередной раз, огорошив манула. Оборотень замялся, явно подыскивая ответ помягче.
— Низшими мы называем тех, у кого доминирует звериное начало над человеческим, — после недолгой паузы заговорил Май. — Высшие же наоборот больше люди, нежели звери. Низшими становятся те, кого зачинали, и кто был рожден в звериной ипостаси. При этом многие из них так никогда и не получают способность обернуться человеком. Те же, кто все-таки принимают человеческий облик внутри все равно остаются зверьем. Они психически и эмоционально неустойчивы. Крайне агрессивны и опасны. Поэтому даже мы, высшие, стараемся просто уничтожать их. Единственное спасение для них — смерть.
Именно поэтому в следующий раз подумай хорошенько, прежде чем лезть со своей помощью.
Девушка хмуро насупилась. В словах манула было рациональное звено, в ее же доводах только опора на душевный бессознательный порыв. Так кому же все-таки стоит верить?
Солоха тихонько всхлипнула, подумав о том, что возможно в этот самый миг, спасенный ею вовкулака, уже нападает на какого-нибудь местного жителя. Принесло ли тогда пользу миру
Действительно, кто она, собственно, такая, чтобы решать где, правда, а где ложь. Что, если манул прав и вовкулака вновь начнёт убивать? Стоило ли спасать существо заведомо ориентированное лишь на убийство? Можно ли надеяться, что пристыдившись оно изменит своей природе?
Солоха не знала ответа, и это её удручало. Знать и догадываться, что на твоей совести могут быть убийства невинных людей — выше всяких доводов совести и внутреннего голоса, вопившего о справедливости и равенстве.
— Пусть это станет тебе уроком на будущее, — миролюбиво отозвался манул, после продолжительной паузы. Все это время он ни на миг не отводил взгляда от лица селянки, отлично понимая, о чем она думает, и к какому выводу пришла. — Пошли скорее обратно. Шаман как раз должен был приготовить успокаивающий отвар.
========== Глава 15 Манул и танцы ==========
Новый день Солнечное встретило на редкость спокойно. До того самого момента, когда на главную улицу до хаты старосты вопя, что есть мочи не примчался вороватый босоногий цыганченок. Горлопанил он так знатно, что в считанные минуты двор старосты окружили заинтересованные соседи. Среди них затесалась и Параска, заинтересовано прищуриваясь, пытаясь расслышать в общем гомоне, что там говорил мальчишка.
— Уууу — не своим голосом ныл пацаненок, показательно дуя на ушибленную коленку. — Баба Матренааа!
В тон ему отзывались деревенские, поднялся шум и гам, сродни тех, какие устраивают обычно на ярмарках. В центре же этого кипиша выступал покрасневший староста Божейка, силясь перекричать своих соседей.
— а ну рты заткнули! — не выдержав, гаркнул он, заставив на миг замереть даже цыганченка. Парнишка осоловело, хлопнул глазами, моментально замолкнув. Вслед за ним стихли и крестьяне. — Толково говори, что там стряслось!
— Так я же и говорю, — с надрывом хлюпнул носом парнишка. — Я, значиться с утра бегал-бегал, а потом упал… Во, видите, коленку разбил! — он плаксиво ткнул пальцем в костлявое колено. — Решил к бабе Матрене забежать, захожу, а она…
На этом драматичном моменте парнишка вновь зашелся в сдавленных рыданиях. И, рыдания его были такими звонкими, что Божейко пришлось попросту зажать уши. Не сдержавшись, он отвесил мальчишке смачную затрещину.
— А она что? — миролюбиво спросил он.
— Так я же и говорю. Захожу, а там лежит… Белобог мне свидетель, это была ведьма! Мертвая!
Бабы заохали и запричитали, мужики тихонько помянули Чернобога. В Приграничье ведьм не жаловали, а потому заявление циганченка вызвало в дружной толпе сельских некоторый разлад. Божейко задумчиво почесал переносицу, глядя на бушующее честное общество. Верить парнишке у него оснований не было, но проверить, что там, да и как с соседкой все-таки не мешало, а потому он, подбоченившись гаркнул:
— Радим, Охрисько и Палюра — за мной, — названные испуганно переглянулись и с откровенной тоской в глазах глянули на Божейко. Староста недовольно сдвинул брови, и мужики виновато понурив головы, закивали. — А ты, пойдешь с нами, — Божейко вовремя сцапал порывавшегося уже было дать стрекоча мальчишку за ухо. — Остальным — ждать!
Прямого приказа слушаться никто не пожелал, и четверо мужиков вышли из деревни с настоящим настороженным эскортом, в составе всего села, и даже пары собак, которые всю дорогу путались под ногами Божейко. Поэтому до матрениной хатки добирались быстро и шумно.