Марь

Корсакова Татьяна

День выдался непривычно теплый, безветренный и солнечный. В этом глухом углу солнечные дни можно было пересчитать по пальцам. Стеша не была суеверной, но решила, что хорошая погода — это добрый знак. Должны же в ее жизни быть хоть какие-то добрые знаки!

Катюша отказалась сидеть дома, вышла вслед за Стешей во двор, устроилась на крылечке со своей птичкой, подставила бледное личико солнечным лучам.

— Никуда не уходи! — Велела Стеша. — Я за водой!

У стены бани она заметила сон-траву. Еще один добрый знак этим недобрым днем! Она сорвала несколько

цветков, полюбовалась мохнатыми стеблями и нежными фиолетовыми лепестками, отнесла Кате. Катя пришла в восторг, срочно потребовала для цветов вазочку. Пришлось бежать в дом, искать в серванте граненый стакан, рассказывать Кате, что это такая специальная маленькая вазочка, а потом снова бежать к колодцу за водой для цветов. В этой суете и хлопотах Стешина душа как-то успокоилась. Груз предстоящих забот не упал с плеч, но стал чуть легче. Она таскала в баню сначала воду, потом дрова, не позволяя дурным мыслям брать над собой власть. Она сознательно выматывалась физически, чтобы не осталось никаких сил на сомнения и переживания. И все это время она поглядывала в сторону крыльца, следила за играющей там сестрой, но все равно не доглядела…

Катюша исчезла, оставив вместо себя вазочку с сон-травой, но не птичку. В первые секунды Стеша не испугалась. Вытерев покрасневшие от холодной воды руки, она зашла в дом, позвала сестру по имени. Страх и паника навалились в тот момент, когда Стеше никто не ответил. Но даже тогда в душе еще теплилась слабая надежда, что Катя просто уснула. Ну бывает же так с маленькими детьми после прогулки на свежем воздухе!

Кати не было ни в передней комнате, ни в спальне. Комната бабы Марфы была привычно закрыта на ключ. Не переставая звать сестру, Стеша выбежала в сени, заглянула в кладовку, по приставной лестнице забралась на чердак и только потом позволила себе испугаться по-настоящему. Если Кати не было ни во дворе, ни в доме, значит, она пошла к воде. Может, к заводи. А может, к болоту. Проскользнула как-то мимо Стеши…

Первым делом Стеша метнулась к заводи. Там, на влажном песке непременно остались бы Катины следы. Следов не было, а хрупкие после зимы стебли камыша не были ни поломаны, ни примяты. Но Стеша все равно принялась кричать, звать сестру и уговаривать вернуться. Обещала не ругаться и не злиться. Маленькие дети, они ведь такие: они могут не выйти на зов просто из-за страха наказания. Катю никто никогда не наказывал, но Стеша продолжала звать и уговаривать. А потом, когда до нее наконец дошло, что искать нужно на болоте, она онемела от ужаса.

Она помнила болото. Помнила, как нервно и зло подергивалась его заснеженная шкура. Помнила, какое выражение появлялось на лице бабы Марфы всякий раз, когда она говорила о болоте. Помнила тех жутких существ, голоса которых были похожи на треск костра. Помнила, как удушливый сизый дым сочился из их черных глазниц. Она помнила все, кроме данного бабе Марфе обещания больше никогда не ходить на болото. Она бы и не пошла. Но на болото пошла Катюша. Сделала ли она это сама? Или болото заманило ее так же, как в свое время Стешу? Что оно могло пообещать маленькой девочке? Еще одну деревянную птичку? Или птичку, но настоящую? Или, быть может, оно сверкнуло зеленым чешуйчатым боком не то рыбы, не то змеи, увлекая за собой в смертельно опасную топь?

Позабыв и про баню, и про незапертый дом, Стеша бегом бросилась в сторону болота. Сначала это был просто лес: чахлые кривые березы, косматые однобокие ели, кутающийся в зеленую дымку молодой листвы кустарник, мягкие моховые кочки, колючая щетина осоки. А потом

незаметно началось болото: деревья сделались еще кривее и лохматее, их ветви путали Стешины волосы, хлестали по лицу, кусты цеплялись за одежду острыми шипами, а кочки сделались опасно упругими и предательски ненадежными. Стеша отмахивалась от ветвей, оставляя на них дань в виде вырванных прядей, отбивалась от шипов, оставляя дыры на одежде и кровавые царапины на руках. Она поила своей кровью проступающую между кочками темную воду, чем могла, платила за право двигаться дальше. Болото вздыхало, шкура его, теперь уже не снежная, белая, а зеленая, моховая, нервно подергивалась, но все еще выдерживала вес Стешиного тела. А эхо, какое-то неправильное, глухое, едва слышное, подхватывало ее крик, протаскивало сквозь ловчую сеть ветвей к ветру и простору. Или это не эхо было глухое, а сама Стеша сорвала голос в попытке докричаться до Кати? Здесь, на болоте, все краски, и без того неяркие, щедро разведенные водой и туманом, поблекли еще сильнее. Здесь не осталось чистых цветов, одни полутона. Царство серого, землистого и сине-стального. Здесь впору самой стать тенью, раствориться в тумане, уйти под воду, туда, где дремлет на дне то ли рыба, то ли змея. Но Стеше нельзя, ей нужно найти Катю. Без Кати ей назад дороги нет. Без Кати можно хоть на дно, к рыбе, хоть на остров, который тоже рыба…

В поднимающемся от воды тумане вдруг мелькнуло что-то непривычно яркое, чужое для этого глухого места, но родное для Стеши. Желтый Катюшин платочек. Пушистая шерсть, которая всегда казалась Катюше колючей. Платочек — это тоже подарок мамы. Катюше желтый. Стеше красный. Свой Стеша потеряла, а вот Катюшин нашла. Вместе с Катюшей!

Катюша в желтом платочке казалась одуванчиком, выросшим посреди болота. Ярким, дерзким и живучим. Катюша была жива. Она сидела на моховой кочке в самом центре черного болотного «оконца».

— Катя… — просипела Стеша. — Катя, ты только не шевелись! Не двигайся и ничего не бойся!

— Я не боюсь! Хорошо, что ты меня нашла, Стеша! — В одной руке сестра сжимала свою птичку, а на раскрытой ладони второй лежали какие-то ягоды. — Я просто устала играть в прятки. Они все спрятались и не выходят, а я устала. Ты только не злись, Стеша. И бабушке Марфе не рассказывай, что я ушла. Они меня позвали, сказали, что тут цветочки. А тут нет никаких цветочков. Зато есть ягодки.

— Катя, только не ешь их. — Стеша огляделась, нашла крепкую на вид осинку. — Они могут быть ядовитыми.

У нее не было при себе ни топора, ни ножа, но страх за сестру был так велик, что одного удара ногой хватило, чтобы переломить тонкий стволик у самого основания. Осина сложилась с похожим на стон звуком, а Стеша замерла, медленно обернулась через плечо, спросила шепотом:

— Катя, про кого ты говоришь? С кем ты играла? Кто угостил тебя ягодками?

— Дети, — сказала Катюша. — Бабушка Марфа не рассказывала, что на болоте живут дети. Мы играли. Только с ними не интересно играть. Они меня бросили. А ягоды невкусные! — Она сжала пальцы, и по коже ее потек красный и густой ягодный сок. — Они кислые. И я хочу домой. Хорошо, что ты пришла, Стеша!

Она встала, и моховой остров тут же опасно покачнулся. Черная болотная вода жадно лизнула мохнатые берега.

— Не двигайся! — прохрипела Стеша. — Не двигайся и сядь. Не нужно тебе вставать, Катюша. Садись, а я сейчас.