Марь

Корсакова Татьяна

Она обломала ветки на своем самодельном посохе, подошла к краю «оконца» и повторила:

— Катя, сядь!

Сестра послушно уселась по-турецки. Ее испачканная ягодным соком ладошка казалась залитой кровью. На щеках тоже виднелись красные мазки.

— Давай поиграем! — сказала Стеша неестественно бодрым голосом. — Давай представим, что ты на острове. На маленьком таком островке. А я сейчас подцеплю его и подтащу к себе.

— Это никакой не остров. — Катюша покачала

головой. Маленький смелый одуванчик посреди топи. — Настоящий остров не такой.

— А какой? — Стеша говорила, развлекала и отвлекала сестру разговорами, а сама пыталась зацепить посохом плавучую моховую кочку.

— Настоящий остров красивый, — сказала Катюша мечтательно. — Они мне его показали и пообещали отвести на него. В следующий раз, не сегодня.

— Что это был за остров? — Палка соскальзывала, не находила точки опоры. Для большей устойчивости Стеша встала на колени. Одежда тут же пропиталась холодной водой. — Где ты видела остров?

— Там! — Катя обернулась. — Он был там, а потом пропал.

— Как пропал? — Стеше удалось, наконец, подцепить моховую кочку.

— Утонул, — сказала Катя. — Они сказали: это потому, что на самом деле он рыба. Знаешь, как в сказке про рыбу-кит?

— Как в сказке… — Стеша потянула на себя посох. Катюшин островок качнулся и медленно двинулся к ней.

— Сама рыба живет под водой, а на спине у нее растут деревья. Я видела эти деревья, Стеша. Они очень красивые. И камни на берегу, то есть на ее боку, тоже очень красивые. Они такие зеленые, как крылышки у стрекозы.

Как крылышки у стрекозы. Или как чешуя у рыбы. Огромной реликтовой рыбы, которая может быть то рыбой, то змеей, то островом.

— Я хотела взять оттуда камешек. А они сказали, что мне пока нельзя, что я еще слишком маленькая! — Катюша обиженно надулась. — А они же тоже маленькие! Но им почему-то можно на остров, а мне нельзя!

Стеша немного отползла от края болотного «оконца», потянула посох и кочку на себя. Думать про остров и рыбу она сейчас отказывалась. Ей сейчас нужно думать о том, как спасти сестру.

— Они сказали, что им можно, потому что они марёвки. — Катюша опустила испачканную ягодным соком руку в воду. — Я тебе помогу, Стеша. Я буду грести.

— Лучше просто сиди спокойно, я сама. — Стеша все тянула и тянула эту чертову моховую кочку. И у нее получалось! Еще немного, и она сможет обнять сестру. — А почему они марёвки? — спросила она, чтобы отвлечь Катюшу от воды. — Слово такое смешное.

— Они сказали, что живут на острове. А остров называется Марь.

Стеше сделалось холодно. Не от болотной воды, которая промочила почти всю одежду, а от Катюшиных слов. Стеша уже слышала про Марь. Впрочем, Катюша тоже могла слышать от того же Серафима, а все остальное просто додумать, дофантазировать. Она подтянула к себе моховую кочку, протянула руку сестре, велела:

— Катя, хватайся!

Ладошка

Катюши была мокрой и холодной. Стеша сначала крепко схватила сестру за руку, а потом за пальтишко, сняла с кочки, поставила на относительно твердую землю рядом с собой и только потом вздохнула полной грудью. Оказывается, все это время она не дышала от напряжения и страха.

— Вот и все. — Она поправила желтый платочек на Катюшиной голове, потом крепко-крепко обняла ее. — Идем домой!

Выбрасывать свой импровизированный посох Стеша не стала: никогда не знаешь, когда он снова может понадобиться. Нужно было только понять, в какую сторону им теперь двигаться.

Понимание пришло само собой. На болоте, в этой туманной, размытой действительности она ориентировалась с неожиданной легкостью. Просто знала, куда нужно идти.

— Ты не расскажешь бабушке? — Катюша крепко держала ее за руку, смотрела снизу вверх. Во взгляде ее не было страха, только любопытство.

— Катя, нам нужно поговорить. — Может быть, это не самое лучше время для разговора и точно не самое лучше место. Но другого у них с Катюшей нет.

— Про марёвок? — спросила сестра.

— Про бабушку.

— Они говорят, бабушка злая. Она не пускает их ночью в дом. Ты представляешь, Стеша?! Они же маленькие, у них нет ни мамы, ни папы… — Катюша вдруг тихо всхлипнула, а потом продолжила: — совсем как у нас. И по ночам им холодно. А еще им хочется кушать! — Голос Катюши сделался сердитым и громким. — И они стучатся-стучатся к нам в двери, а войти не могут.

— Почему не могут? — спросила Стеша растерянно. Этот разговор про марёвок одновременно пугал ее и завораживал.

— Потому что на пороге у нас нацарапаны всякие злые рисунки. А в цветочных горшках закопаны головы детенышей.

— Чьих детенышей, Катя? — Стеша понимала, что имеет в виду ее маленькая сестра. Она имеет в виду черепа. Но откуда Катя вообще знает про черепа?

— Это детеныши старой рыбы. — Катюша пожала плечами. — Раз в сто лет у нее рождаются детеныши. Марёвки сказали, что их всегда тринадцать. Почти все умирают маленькими, потому что им не нравится в этом мире, потому что они добрые и ласковые и не видят разницы между водой и землей. Они выплывают на берег и не могут вернуться в болото. И там, на берегу, умирают.

— Господи, страсти какие, — пробормотала Стеша, вглядываясь в сплетение стволов и ветвей впереди.

— Одиннадцать умирают, а двенадцатый живет сто лет, — продолжила Катюша. — Он сильный и не очень добрый. Наверное, потому что старый. Бабушка тоже старая и не очень добрая. А ты молодая и добрая. Понимаешь?

Стеша молча кивнула. На самом деле она ничего не понимала, но верила каждому сказанному Катей слову.

— И этот Двенадцатый, он больше змей, чем рыба. Он может заплывать из болота в заводь и даже выползать на берег.