Марид Одран
Шрифт:
— Слышали, — сказал Махмуд.
— На Улице говорят, что ты ищешь кого-нибудь, чтобы пришить ему убийство Максвелла, — сказал Жак.
— Вместо того чтобы объяснить, где вы были той ночью, — сказал Махмуд. — Ты все делаешь не так. Ты пытаешься сделать это… через задницу.
— Именно так нынешний подкупной Билли Абу Адиля мне и сказал, — медленно проговорил я. — Надо же, какое совпадение.
— Это Кеннет? — спросил Махмуд. — Что ж, он, наверное, прав.
У меня не было к нему каких-либо особенных вопросов, поэтому я сменил
— Ну, ты готов, Жак? — спросил я.
— Честно говоря, Марид, у меня сегодня желудок побаливает. Может, завтра в полдень?
— О, завтра в полдень ты будешь делать это сам, — улыбнулся я. — Однако тебе придется пойти со мной и сегодня.
Я терпеливо подождал, пока Махмуд выиграет партию и Жак сделает ставку.
— Похоже, день плохо для меня начинается, — сказал Жак. Он был, как обычно, хорошо одет, но у него был тот надутый христианский вид, который большинство его друзей терпеть не могли. Он выглядел так, словно хотел уехать куда-нибудь и начать новую жизнь под новым именем.
Я уголком глаза посмотрел на него, сдерживая улыбку. Он был взволнован.
— В чем дело, Жак? — спросил я.
Тот надменно оттопырил верхнюю губу.
— Я скажу тебе одну вещь, Марид, — сказал он. — Эта работа недостойна меня. Я не могу действовать как… как простой торговец.
Я не мог удержаться от смеха:
— А ты не считай себя торговцем, если проблема только в этом. Честно говоря, ты и не торговец. Ты гораздо больше. Постарайся увидеть целое, о блистательный.
Это Жака не убедило.
— Я и так смотрю на все в целом. И вижу, как я захожу в бар или клуб, вынимаю свои товары и пытаюсь вытянуть у хозяина деньги. Это розничная продажа. Это унижает меня в чужих глазах. Разве я не говорил тебе, что я на три четверти европеец?
Я вздохнул. Последние семь лет он говорил мне об этом чуть ли не каждый день.
— А ты никогда не думал о том, кто занимается в Европе розничной торговлей?
— Американцы, — пожал плечами Жак.
Я потер лоб. Голова болела.
— Забудь о торговле. Ты не будешь торговцем. Ты будешь Специалистом по размещению данных. И когда ты начнешь, то продвинешься до Инженера по коррекции информации. С соответственным повышением процента комиссионных.
Жак злобно посмотрел на меня.
— Ты меня не обманешь, Марид, — сказал он.
— Так вот в чем дело! Мне не надо обманывать тебя. Сейчас у меня хватит власти на то, чтобы выкрутить тебе руки, и ты еще будешь доволен тем, что помогаешь мне.
Жак издал короткий невеселый смешок:
— Мне рук не выкрутишь, о шейх. Ты все та же уличная шпана, как и все остальные.
Я пожал плечами:
— Может, это и правда, друг мой христианин, но я уличная шпана, под началом у которой Хабиб и Лябиб.
— Кто они такие?
— Говорящие Булыжники, — спокойно ответил я. Я увидел, как у него отхлынула кровь от лица. Все в Будайине знали огромных телохранителей Папы, но я был одним из немногих избранных,
Жак плюнул мне под ноги.
— Верно говорят о коррупции, — резко сказал он.
— Ошибаешься, Жак, — спокойно сказал я. — Я не стал бы угрожать никому из своих друзей. Такая власть мне не нужна. Я просто рассчитываю на то, что ты ответишь мне услугой на услугу. Разве я не закрыл для тебя чек Фуада? Разве ты не согласился помочь мне?
Он поморщился.
— Ну да, это дело чести, хорошо, я, конечно, буду рад вернуть тебе долг.
Я похлопал его по спине.
— Я знал, что могу на тебя рассчитывать.
— Когда угодно, Марид.
Однако одного взгляда на его физиономию было достаточно, чтобы понять, что желудок у него до сих пор не в порядке.
Мы приехали в клуб Френчи, что был кварталом выше моего. Френчи был огромным, коренастым парнем, у которого был такой вид, словно он катал бочки в каком-нибудь солнечном французском порту.
— Как поживаешь, Марид? — крикнула Дейлия, барменша.
— Прекрасно, Дейлия. Френчи здесь?
— Вернулся. Пойду приведу его. — Она бросила свое полотенце и исчезла за дверью, в офисе. Посетителей было немного, но пока еще рано.
— Хочешь, поставлю тебе выпить? — спросил я Жака, пока мы ждали.
— Господь не одобряет хмельного, — сказал он. — Уж тебе ли этого не знать.
— Я знаю, — сказал я. — Я знаю, чего не одобряет Господь. Но лично мне он никогда этого не говорил.
— Да? А что такое, по-твоему, блевота? А отключка сознания? А когда тебе дают по морде из-за того, что ты напился и сказал что-то не то и не тому человеку? И не надо богохульствовать.
Я не мог воспринимать его серьезно.
— Я видел, что и ты пьешь.
Жак энергично закивал.
— Да, друг мой, но затем я и хожу к исповеди. Покаюсь, и снова все в порядке.
От дальнейших религиозных разглагольствований меня спас Френчи, который появился в самый критический момент.
— В чем дело? — спросил он, подвигая табурет и усаживаясь справа от меня.
— Френчи, — сказал я, — рад тебя видеть. Я счастлив, что меня до сих пор принимают в твоем клубе, но, честное слово, у меня нет времени сидеть тут и болтать.
— Ты хочешь что-то продать мне, нораф, — сказал он своим хриплым голосом. — Подожди минутку. Я в трезвом виде мошенничать не умею.
— Я-то думал, что ты бросил пить, — сказал я. — Из-за своего желудка.
— Да я начал снова, — сказал Френчи. Он махнул своей барменше, и Дейлия принесла ему закупоренную бутылку «Джонни Уокера». Первый раз я видел, как этот напиток пили греческие торговые моряки в клубе Джо-Мамы и еще в двух филиппинских барах на Улице. Френчи отвинтил пробку и налил себе полстакана. — Даю тебе шанс, — сказал он, заглатывая виски одним духом и наливая себе еще.