Маркус и Сигмунд
Шрифт:
— Новую одежду, — пояснил Сигмунд. — Ты же не сможешь носить эту, когда будешь играть.
Маркус не хотел сдаваться. Он согласился играть на ударных, но он не соглашался ходить в новой одежде. Ему было очень уютно и в старой, и он совершенно не собирался менять ее раньше срока.
— Я же буду за барабанами.
— А когда ты будешь выходить на сцену?
— Какую еще сцену?
— Сцену, на которой мы будем играть наш презентационный концерт.
— Что еще за «презентационный концерт»?
—
Маркус почувствовал, что все начинает рушиться. Он не рассчитывал ни на какой презентационный концерт. Он рассчитывал, что, как только они порепетируют пару раз, Сигмунд поймет, что «Мэкакус М» не пробьется и группа умрет, так и не родившись. А теперь, оказывается, он уже получил разрешение директора сыграть презентационный концерт в школе. Одно это уже плохо. Мысль о публике радости не добавляла. Маркус представил себе, как сидит скрючившись, напуганный до смерти, за гигантской ударной установкой и в смятении колотит вокруг, пытаясь заглушить раскаты смеха Райдара и Пера Эспена, стоящих вплотную к сцене с огромным плакатом в руках:
«КЕМ ТЫ СЕБЯ ВОЗОМНИЛ, МЭКАКУС?»
— Но мы даже не начали репетировать, — сказал он.
— Именно, — ответил Сигмунд. — Можем начать вечером.
— Но нам же нечего еще репетировать.
— Я состряпал пару песенок.
Маркус попытался думать. Должен же быть какой-то способ остановить это безумие. Хорошо, у Сигмунда есть уверенность в себе, но ведь это рискованней, чем отправиться на Северный полюс на роликах. Что ему сказать? Вот, он придумал:
— Чур, чур, чур, — сказал он.
— «Чур» что? — спросил Сигмунд.
— У меня нет барабана, — сказал Маркус и развел руками.
— Ничего страшного. Можешь одолжить установку у моего двоюродного брата.
Маркус обернулся. Эллен Кристина улыбалась ему. Прямо за ней стояла Муна. То же чувство Маркус испытывал в Тиволи в Копенгагене, когда впервые катался на «американских горках».
Придя в пять часов вечера, девчонки принесли тот же чемодан, что и прошлый раз. Кроме того, у них был сверток, который Муна вручила Маркусу, как только он открыл дверь.
— Поздравляю, — сказала она.
— С чем?
— С сегодняшним днем, — сказала Муна.
— А что, сегодня какой-то особенный день? — спросил Маркус и взял сверток.
— Да, — ответил Сигмунд за его спиной. — Сегодня первый день всей твоей оставшейся жизни. Ты не развернешь сверток? Он и от меня тоже.
— Большое спасибо, — сказал Маркус. — Мне уже интересно.
— И нам тоже, — сказала Эллен Кристина.
Маркус развернул сверток.
— Нет, спасибо, — сказал он.
— «Нет, спасибо» что? — поинтересовался Сигмунд.
— Я не хочу.
— Тебе не нравится? — спросила
— Нет.
— По-моему, это черная неблагодарность, — возмутилась Муна.
— Они мне не нужны, — сказал Маркус.
— Они не такие, как обычно, — встрял Сигмунд. — Они особенные.
— Вижу, — заметил Маркус.
— Может, примеришь сразу же? — спросила Эллен Кристина.
— Нам так интересно, как ты будешь выглядеть, — сказала Муна.
— Я не хочу, — отрезал Маркус.
— Большое спасибо, — сказал Сигмунд. — Я знал, что на тебя можно положиться.
— Ну ладно, — сдался Маркус и пошел в комнату.
Когда он вернулся, остальные сидели на диване. Они выглядели публикой и чувствовали себя, очевидно, так же, потому что Эллен Кристина захлопала.
— Какой ты классный, — сказала Муна.
— Вовсе нет, — возразил Маркус.
Ему казалось, что нижняя часть туловища отделилась от верхней и начала жить собственной жизнью. Новые штаны были особенными не просто потому, что были рэперскими. Они были особенными рэперскими штанами. Они были из шотландки, и рядом с собственным задом Маркуса можно было в них разместить еще два зада. «Я выгляжу как не до конца надутый воздушный шар», — подумал он и повернулся, чтобы идти в комнату переодеться.
— Отлично, — сказал Сигмунд.
Маркус снова повернулся:
— Что?
— То, как ты повернулся. Повтори-ка.
Маркус повернулся.
Остальные захлопали.
— Походи взад-вперед, — сказал Сигмунд.
Маркус сделал пару осторожных шагов по комнате.
— Я похож на клоуна, — сказал он.
— Нет, — возразила Эллен Кристина. — Ты очень милый.
Иногда люди могут сказать нужное слово, не отдавая себя в этом отчета. Эллен Кристина могла сказать что угодно, и это бы не произвело на Маркуса ни малейшего впечатления. Был только один способ заставить его остаться в штанах, а именно сказать, что он в них «очень милый».
Маркус вынужден был признаться, что пару раз за день испытывал уколы ревности. Он был не железным, и хотя он знал, что его любовь к Бенте невозможна, все-таки не хотел, чтобы она его совсем забыла. Он понял, что она хорошо провела время с Сигмундом накануне. Ладно. Если все шло по плану, они должны потом оказаться вместе. Ладно, ладно. Тогда он послушно будет стоять в тени. Ладно, ладно, ладно, но по крайней мере ему хотелось бы, чтобы она и на него обращала внимание. Хотя бы немного. Она говорила, что считает его очень милым. Уже что-то. Не счастье, конечно, но хоть слабое утешение знать, что иногда она посылает ему мысль: «Вот идет Маркус Симонсен. Я была как-то в него влюблена. Теперь все прошло, но мне по-прежнему кажется, что он очень милый». Не так-то плохо с его стороны на это надеяться. Он никому ничего не портит.