Марш Теней
Шрифт:
Чет вспомнил гобелены, покрытые созвездиями из драгоценных камней.
— Да, звезды.
— Лист, Певцы, Белый Корень… Я знаю про них песню. — Мальчик задумался и еще сильнее нахмурился. — Нет, не могу вспомнить.
— Лист? — Чет был озадачен. — Белый корень? О чем ты говоришь?
— О звездах. Разве ты не знаешь их названий? — Кремень уже спустился вниз и двинулся дальше, поэтому Чет, все еще осторожно переставлявший ноги по высоким ступеням, едва расслышал эти слова. — Еще есть Соты и Водопад… а остальные не помню.
Мальчик остановился и оглянулся. Его лицо под копной почти
— Не помню… — тихо повторил он. Чет догнал его.
— Я никогда не слышал таких названий, — проговорил он, задыхаясь от быстрой ходьбы и от тревоги. — Соты? Где ты узнал об этом, малыш?
— Я знал одну песенку про звезды, — сказал Кремень, не останавливаясь. — А еще знаю одну про луну.
Мальчик стал напевать мелодию. Чет почти не разобрал ее, но напев был таким скорбным, что по телу фандерлинга пробежал холодок.
— Я не могу вспомнить слова, — пожаловался Кремень. — В ней говорится о том, как луна спустился с небес, чтобы отыскать стрелу, которой он выстрелил в звезды…
— Но ведь луна — женщина. Разве большие люди считают иначе? — спросил Чет, и в голове у него промелькнула мысль, что его слова звучат курьезно: мальчик был одного с ним роста, даже чуть ниже. Но он не произнес этого вслух, а только сказал: — Ведь Мезия — богиня-луна.
— Ничего подобного! — возразил Кремень и расхохотался от всей души, как только дети умеют смеяться над глупостью взрослых. — Он — брат солнца. Это все знают.
Мальчик побежал вприпрыжку по оживленной улице, заполненной людьми и разными интересными вещами. Чету пришлось поспешить, чтобы снова не отстать. Фандерлинг чувствовал: сейчас случилось нечто важное; но даже во имя собственной жизни он не мог понять, что это значит.
6. Кровные узы
ТАЙНОЕ МЕСТО
Стены из соломы, стены из волос.
В каждой комнате по три вздоха.
Каждый вздох — час.
Она не переселилась в древний город Кул-на-Квар, хотя имела право на эту честь и по рождению, и по своим деяниям. Она предпочла жить на высоком уступе в горах Рехег-с'Лей, что приблизительно означает «вольный ветер». Ее дом был огромным. Он занимал почти весь выступ скалы, но на первый взгляд казался простоватым (как, впрочем, и сама хозяйка). Только при определенном положении солнца и с определенной точки можно было различить блеск хрусталя и лазурита на темных каменных стенах. Дом напоминал Кул-на-Квар лишь в одном: он глубоко врезался в гору, многие его помещения не знали дневного света, а под ними, словно корни старого-старого дерева, в разные стороны расходились туннели. Окна, находившиеся у поверхности земли, всегда прикрывались ставнями; по крайней мере, так казалось. Здешние слуги были молчаливы, а гости приходили редко.
Многие молодые люди из племени кваров знали о склонности хозяйки дома к уединению, но никогда не видели ее. Они прозвали хозяйку «леди Дикобраз». Тех, кто был с ней знаком, пробирала дрожь от меткости прозвища:
Настоящее имя хозяйки известно немногим — может, двоим или троим из живущих на земле. Ее звали Ясаммез.
Дом, в котором она жила, назывался Шехен, что значит «плакучий». Слово это в языке с'а-квар употреблялось и в других смыслах: и как предчувствие неожиданного конца, и как запах растения, называемого в солнечных землях миртом… Но главным все же оставалось значение «плакучий».
За свою долгую жизнь Ясаммез смеялась лишь дважды. Сначала — в детстве, когда впервые увидела поле боя, почуяла запах крови и дым пожара. Потом — когда ее изгоняли из Кул-на-Квара за преступления и дерзкие поступки, давным-давно позабытые нынешними жителями земли.
— Вы не сможете спрятать меня или спрятаться от меня, — сказала она тогда своим обвинителям, — потому что вам меня не найти. Я затерялась, едва появившись на свет.
Все считали, что Ясаммез создана для войны и смерти, словно меч, красота которого в полной мере видна только тогда, когда он сеет гибель на своем пути.
Еще говорили, что в третий раз она рассмеется в тот миг, когда погибнет последний смертный или когда сама она испустит последний вздох.
Никто не в силах описать ее смех — говорят лишь, что он ужасен.
Ясаммез стояла в саду среди невысоких темных растений и серых камней, громоздившихся друг на друга, словно в приступе страха, и оглядывала свои владения. Свирепый ветер закручивал плащ вокруг ее тела, трепал и выдергивал из-под костяных заколок ее волосы, но не мог разогнать туман в горных ущельях, похожих на следы огромных когтей. Ветер завывал громко и заглушал мелодию, что напевала леди Ясаммез. Даже если бы молчаливые бледные слуги оказались у нее за спиной, они бы ничего не расслышали. Им и в голову не приходило, что хозяйка вообще может петь. Впрочем, если бы они услышали что-то, все равно не узнали бы песню — она была древнее горы, на вершине которой стояла сейчас Ясаммез.
Когда раздался голос, она замолчала, но не обернулась: ведь этот голос пришел не из застывшего сада и не из дома на вершине, он слышен ей одной. Скрытная, вечно раздраженная и совершенно одинокая Ясаммез знала этот голос лучше своего собственного. Никто, кроме него, не называл ее настоящим именем.
Сейчас голос вновь произнес это имя.
«Сердце мое, я слышу тебя», — отозвалась леди Дикобраз, не произнеся вслух ни слова.
«Я должен знать».
«Все уже началось», — ответила хозяйка дома на горе.
Беспокойство, звучавшее в мыслях возлюбленного и повелителя, единственной звезды на темном холодном небе ее души, расстроило Ясаммез. Однако пришло время, когда воле нужно быть крепче камня, а сердце должно обрасти шипами.
«Все пришло в движение. Как ты хотел. Как ты приказал», — продолжала она.
«Тогда пути назад нет». Слова, казалось, прозвучали вопросительно, но Ясаммез знала: сомнений быть не может.
«Пути назад нет», — согласилась она.
«Пусть будет так. Придет час, и мы увидим, какие страницы войдут в Книгу».